ожет умело и незаметно направлять ваши 
действия. Так что вам стоило бы проявлять поменьше упрямства и побольше 
сообразительности.
     Задание 2 Проанализируйте фрагмент из «Исповеди» Л. Н. Толстого1 и 
объясните:
     1. Какой тип внутриличностного конфликта описан автором?
     2. В чем причины данного типа внутриличностного конфликта?
     3. Раскройте динамику конфликта Л.Н. Толстого.
     4. Какого рода защитные механизмы от внутриличностного конфликта 
использовал автор «Исповеди»?
     5. К какой научной концепции внутриличностного конфликта относится 
конфликт, описанный Л.Н. Толстым? Кто автор этой концепции?
     Я вкусил уже соблазна писательства, соблазна огромного денежного 
вознаграждения и рукоплесканий за мой ничтожный труд, и предавался ему, как 
средству к улучшению своего материального положения и заглушению в душе всяких 
вопросов о смысле жизни моей и общей.
        
        1  Толстой Л. Н. Сочинения. Часть тринадцатая. — М.: Т-во И. Н. 
Кушнерев и К0. 1911. – С.  16 – 19,61.
        
     Я писал, поучая тому, что для меня было единой истиной,— что надо жить так,
 чтобы самому с семьей было как можно лучше.
     Так я жил, но пять лет тому назад со мною стало случаться что-то очень 
странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, 
как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в 
уныние. Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему. Потом эти минуты 
недоумения стали повторяться чаще и чаще и все в той же самой форме. Эти 
остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: зачем? Ну, а потом?
     Сначала мне показалось, что это так — бесцельные, неуместные вопросы. Мне 
казалось, что это все известно и что, если я когда и захочу заняться их 
решением, это не будет стоить мне труда,— что теперь мне только некогда 
заниматься, а когда вздумаю, тогда и найду ответы. Но чаше и чаще стали 
повторяться вопросы, настоятельнее и настоятельнее требовались ответы, и как 
точки, падая все на одно место, сплотились эти вопросы, без ответов, в одно 
черное пятно.
     Случилось то, что случается с каждым заболевающим смертельною внутреннею 
болезнью. Сначала появляются ничтожные признаки недомогания, на которые больной 
не обращает внимания, потом признаки эти повторяются чаще и чаще и сливаются в 
одно нераздельное по времени страдание. Страдание растет, и больной не успеет 
оглянуться, как уже сознает, что то, что он принимал за недомогание, есть то, 
что для него значительнее всего в мире, что это — смерть.
     То же случилось и со мной. Я понял, что это — не случайное недомогание, а 
что-то очень важное, и что если повторяются все те же вопросы, то надо ответить 
на них. Но только как я попытался ответить на них и разрешить, я тотчас же 
убедился, во-первых, в том, что это не детские и глупые вопросы, а самые важные 
и глубокие вопросы в жизни, и, во-вторых, в том, что я не могу и не могу, 
сколько бы я ни думал, разрешить их. Прежде чем заняться самарским имением, 
воспитанием сына, писанием книги, надо знать, зачем я это буду делать. Пока я 
не знаю — зачем, я не могу ничего делать, я не могу жить. Среди моих мыслей о 
хозяйстве, которые очень занимало меня в то время, мне вдруг приходил и голову 
вопрос: «Ну, хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии. 300 голов 
лошадей, а потом?..». И я совершенно опешивал и не знал, что думать дальше. Или,
 начиная думать о том, как я воспитываю детей, я говорил себе: «Зачем?». Или, 
рассуждая о том, как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг говорил 
себе: «А мне что за дело?». Или, думая о той славе, которую приобретут мне мои 
сочинения, я говорил себе: «Ну, хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, 
Шекспира. Мольера, всех писателей в мире,— ну. и что ж?...». И я ничего и 
ничего не мог ответить. Вопросы не ждут, надо сейчас ответить; если не ответишь,
 нельзя жить. А ответа нет.
     Я почувствовал, что то, на чем я стоял, подломилось, что мне стоять не на 
чем, что того, чем я жил, уже нет, что мне нечем жить.
     Жизнь моя остановилась. Я мог дышать, есть, пить, спать и не мог ни дышать,
 ни есть, ни пить, ни спать; но жизни не было, потому что не было таких желаний,
 удовлетворение которых я находил бы разумным. Если я желал чего, я впредь знал,
 что, удовлетворю или не удовлетворю мое желание, из этого ничего не выйдет. 
Если бы пришла волшебница и предложила мне исполнить мое желание, я бы не знал, 
что сказать. Если есть у меня нежелания, но привычки желаний прежних, в пьяные 
минуты, то я в трезвые минуты знаю, что это — обман, что нечего желать. Даже 
узнать истину я не мог желать, потому что я догадывался, в чем она состояла. 
Истина была та, что жизнь есть бессмыслица. Я как будто жил, жил, шел, шел и 
пришел к пропасти, я ясно увидел, что впереди ничего нет, кроме погибели. И 
остановиться нельзя, и назад нельзя, и закрыть глаза нельзя, чтобы не видеть, 
что ничего нет впереди, кроме страданий и настоящей смерти — полного 
уничтожения.
     Со мной сделалось то, что я, здоровый, счастливый человек, почувствовал, 
что я не могу более жить,— какая-то непреодолимая сила влекла меня к тому, 
чтобы как-нибудь избавиться от жизни. Нельзя сказать, чтоб я хотел убить себя.
     Сила, которая влекла меня прочь от жизни, была сильне