| |
смысле оно даже является анти-ведийским, по крайней мере настолько, что оно
противоречит многим позднейшим толкованиям Вед брахманами. Как же тогда
случилось, что вместо уничтожения этого произведения или, по меньшей мере,
объявления его неканоническим — прием, к которому христианская церковь не
преминула бы прибегнуть, — брахманы оказывают ему величайшее почитание? Будучи
совершенно унитаристским по своим целям, оно противоречит популярному
идолопоклонству. Все же, единственной предосторожностью, примененной брахманами
для того, чтобы доктрины этого произведения не стали слишком широко известными,
является то, что они сохраняют его в большей тайне, чем какую-либо другую
религиозную книгу, от любой касты, за исключением жреческой, и налагают даже на
эту касту, во многих случаях, определенные ограничения. Величайшие тайны
брахманистской религии заключены в этой величественной поэме; и даже буддисты
признают ее, объясняя по-своему некоторые догматические трудности.
“Будь бескорыстен, обуздай свои чувства и страсти, которые омрачают
рассудок и ведут к заблуждению”, — говорит Кришна своему ученику Арджуне,
провозглашая таким образом чисто буддийский принцип. — “Низкие люди следуют
примерам, великие люди дают их... Душе следует освободиться от оков действия, и
действовать в абсолютной согласованности со своим божественным источником. Есть
только один Бог; все другие дэваты ниже и представляют собою только формы
(энергии) Брахмы или меня. Поклонение делами выше, чем поклонение созерцанием”.
658
Это учение совершенно совпадает с учением самого Иисуса [Матфей, VII, 21].
Только одна вера, несопровожденная “делами”, приравнивается в “Бхагавадгите”
нулю. Что касается “Атхарваведы”, то она сохранялась и сохраняется брахманами в
такой тайне, что сомнительно, обладают ли востоковеды полным ее экземпляром.
Тот, кому приходилось читать, что говорит аббат Дюбуа, может по праву
сомневаться в этом факте.
“От последней книги — Атхарвы — осталось очень мало экземпляров”, —
говорит он, описывая Веды, — “и многие полагают, что их больше нет. Но правда в
том, что они, в самом деле, существуют, хотя они охраняют их с гораздо большей
предосторожностью, чем другие, по причине боязни, что их заподозрят, что они
посвящены в тайны магии и в другие страшные тайны, которым, как полагают, это
произведение обучает” [592, т. I, с. 84].
Даже среди величайших эпоптов великих мистерий были такие, которые ничего
не знали об их последнем и страшном обряде — добровольном переносе жизни от
иерофанта в кандидата. В “Стране теней” [660] это мистическое действо переноса
духовной сущности адепта после его телесной смерти в юношу, которого он любит
всею своею горячею любовью духовного отца, — превосходно описано. Так же, как в
случаях перевоплощений тибетских лам, адепт высшей ступени может жить
неограниченно. Его смертная оболочка изнашивается, несмотря на известные
алхимические секреты для продления юношеской жизнеспособности далеко за обычные
пределы, все же редко удается поддержать жизнь тела более двухсот или двухсот
сорока лет. После этого старое одеяние становится изношенным, и духовное Эго,
вынужденное покинуть его, избирает для своего обитания новое тело, свежее и
полное здоровой жизненной силой. В случае, если читатель склонен к высмеиванию
этого утверждения о возможном продлении человеческой жизни, мы можем отослать
его к статистическим данным некоторых стран. Автор талантливой статьи в
“Вестминстерском обозрении” от октября 1850 года несет ответственность за
утверждение, что в Англии имеются подлинные примеры: некоего Томаса Дженкинса,
умершего в возрасте 169 лет, и “Старого Парра” — в 152 г., и что в России
несколько крестьян “говорят, достигли возраста 242 лет”.659 Имеются также
случаи столетних стариков среди перуанских индейцев. Мы знаем, что в последнее
время многие талантливые писатели подвергли сомнению подобные претензии на
чрезвычайное долголетие, но мы тем не менее подтверждаем нашу веру в
правдивость этих сообщений.
Правдивые или ложные, но имеются “суеверия” среди восточных народов, какие
никогда даже не снились Эдгару По или Гофману. И эти верования текут в самой
крови тех народов, откуда они берут свое начало. Будучи тщательно очищены от
преувеличений, они окажутся заключающими в себе всемирную веру в тех
беспокойных, скитающихся астральных душ, которых называют упырями и вампирами.
Армянский епископ пятого века, по имени Езник, приводит ряд таких повествований
в своем рукописном труде (книга I, §§ 20, 30), хранившемся лет 30 тому назад в
библиотеке Эчмиадзинского монастыря.660 Среди других там имеется предание,
дошедшее с времен язычества, о том, что каждый раз, когда на поле битвы падает
герой, чья жизнь все еще нужна на земле, Аралез, популярный бог древней Армении,
обладающий властью возвращать жизнь падшим в бою, облизывает кровоточащие раны
жертвы и дышит на них до тех пор, пока они не обретают новую и крепкую жизнь.
После этого воин встает, смывает с себя все следы ранений и снова занимает
место на поле брани. Но его бессмертный дух улетел, и весь остаток жизни он —
покинутый храм.
После того, как адепт был посвящен в последнюю и наиболее торжественную
тайну переноса жизни, в страшный седьмой обряд великого священного действа,
являющегося актом высшей теургии, — он больше не принадлежит этому миру. После
этого его душа свободна, и семь смертных грехов, поджидающих, чтобы пожрать его
сердце, когда душа, освобожденная смертью, будет проходить через семь залов и
по семи лестницам, — уже не в состоянии повредить ему, живому или мертвому; он
уже прошел “дважды семь испытаний” — двенадцать трудов завершающего часа.661
Только верховный иерофант знал, как совершить это торжественное действо
путем вселения своей собственной жизни и астральной души в адепта, избранного
им в качестве наследника, который таким образом становился наделенным двойной
|
|
