Гуса, сожженного мученика, чтобы отметить свое негодование ультрамонтанистской 
политикой в этом отношении, собрались тысячами на соседней горе Жишко и с 
большой церемонией и обличениями сожгли портрет папы, его Послание и его 
последнюю речь, направленную против русского царя, говоря, что они добрые 
католики, но еще лучше славяне. Очевидно, память Яна Гуса для них более 
священна, чем ватиканские папы. 
      “Поклонение словам более пагубно, чем поклонение изображениям”, — говорит 
Роберт Дэйл Оуен. — “Грамматолатрия — худший вид идолопоклонства. Мы достигли 
эпохи, в которой буквализм разрушает веру... Буква убивает” [657, с. 145]. 
     Нет ни одного догмата в церкви, к которому эти слова могли быть лучше 
применены, чем к доктрине о претворении.656 
      “Кто ест мою плоть и пьет мою кровь имеет жизнь вечную”, — эти слова 
приписаны Христу. “Какие странные слова!” — повторяют его напуганные слушатели. 
Ответом был ответ посвященного. “Это ли соблазняет вас? Именно Дух животворит; 
плоть не пользует ни мало. Слова ремата, или выражения, содержащие сокровенное 
значение, которые я говорю вам, они суть Дух, и они суть Жизнь”. 
     Во время мистерий вино представляло собою Вакха, а хлеб — Цереру.657 
Иерофант-посвятитель преподносил символически перед окончательным откровением 
вино и хлеб кандидату, который должен был есть и пить их в знак того, что дух 
должен оживить материю, т. е. божественная мудрость должна войти в его тело при 
помощи того, что ему будет открываться. Иисус, в своей восточной фразеологии, 
постоянно приравнивал себя истинному вину [Иоанн, XV, 1]. Кроме того, иерофант, 
раскрыватель Петромы, назывался “Отцом”. Когда Иисус сказал: “Пейте... это моя 
кровь”, то что бы еще не подразумевалось, это было просто метафорическим 
уподоблением себя виноградной лозе, приносящей виноград, чей сок является ее 
кровью — вином. Это был намек на то, что как он сам был посвящен “Отцом”, так и 
желал посвятить других. Его “Отец” был виноградарь, он сам был виноградной 
лозой, а его ученики — ветвями. Его последователи, не будучи знакомыми с 
терминологией мистерий, удивлялись; они это даже приняли как оскорбление, что 
совсем неудивительно, принимая во внимание заветы Моисея, касающиеся крови. 
     В четырех Евангелиях вполне достаточно материала, чтобы показать, в чем 
заключалась сокровенная и наиболее пламенная надежда Иисуса — надежда, с 
которою он начал учить и с которою он умер. В своей огромной и самоотверженной 
любви к человечеству, он считает несправедливым лишение масс результатов знания,
 приобретенного немногими. Этот результат он и проповедует — единство духовного 
Бога, чей храм находится внутри каждого из нас, и в ком мы живем, как Он живет 
в нас — в духе. Это знание находилось в руках еврейских адептов школы Хиллела и 
каббалистов. Но “книжники” или законники, постепенно впавшие в догматизм 
мертвой буквы, уже давно отделились от танаимов, истинных духовных учителей; и 
практикующие каббалисты более или менее преследовались Синагогой. Вот почему мы 
находим Иисуса восклицающим: 
      “Горе вам, законникам, что вы взяли ключ разумения [гнозиса]: сами не 
вошли, и входящим воспрепятствовали” [Лука, XI, 52]. 
     Значение здесь ясно. Они забрали ключи, и даже сами не смогли ими 
воспользоваться, так как Мазора (традиция) стала для них самих запечатанной 
книгой, как и для других. 
     Кажется, что ни Ренан, ни Штраус, ни более современный виконт Эмберли не 
имели даже отдаленнейшего подозрения о действительном значении многих притч 
Иисуса, или даже о характере великого Галилейского философа. Как мы уже видели, 
Ренан представляет его нам, как раввина на галльский лад, “le plus charmant de 
tous”, но все же раввина; и, кроме того, такого, который даже не вышел из школы 
Хиллела или из какой-либо другой школы, хотя неоднократно называет его 
“очаровательным доктором” [530, с. 219]. Он обрисовывает его, как 
сентиментального молодого энтузиаста, происшедшего из плебейских классов 
Галилеи, который представляет себе идеальных царей своих притч, как существ, 
облаченных в пурпур и драгоценности, о которых можно почитать в детских сказках 
[530, с. 221]. 
     С другой стороны, Иисус лорда Эмберли является “иконоборцем идеалистом”, 
намного ниже по тонкости и логике своих критиков. Ренан смотрит на Иисуса с 
односторонностью семитоманиака; виконт Эмберли смотрит на него сверху, с точки 
зрения английского лорда. Кстати, в отношении притчи о свадебном пире, которую 
он считает воплощением “любопытной теории общественных отношений”, виконт 
говорит: 
      “Никто не может возразить, если отдельные милосердные лица приглашают на 
приемы в своих домах бедных или немощных людей, не имеющих общественного 
положения... Но мы не можем допустить, чтобы такого рода деятельность вменялась 
в обязанность... очень желательно, чтобы мы совершали как раз то, что Христос 
запретил бы нам делать, а именно — приглашали бы наших соседей и в свою очередь 
получали бы приглашения от них, смотря по обстоятельствам... Страх перед тем, 
что нам могут отплатить тем же за обеды, даваемые нами, несомненно 
несостоятелен... В сущности, Иисус совершенно упускает из виду более 
интеллектуальную часть общества” [655, т. I, с. 467]. 
     Все это бесспорно показывает, что “Сын Божий” не был знатоком 
общественного этикета и не годился “для общества”; но это также является 
прекрасным примером господствующего неправильного понимания даже самых его 
многозначительных притч. 
     Теория Анкетиля ди Перона, что “Бхагавадгита” является самостоятельным 
произведением, поскольку ее нет в некоторых рукописях “Махабхараты”, может 
настолько же послужить основанием претензии на еще большую древность, насколько 
наоборот. Это произведение чисто метафизическое и этическое; и в некотором