хороша только трусам и преступникам. Если за ними стоит вся армия отцов и 
церковников, то нас поддерживает величайший из всех авторитетов — инстинктивное 
и почтительное ощущение вечного и вездесущего Закона гармонии и справедливости. 

     Но, кроме рассудка, у нас есть и другое доказательство, являющее полную 
необоснованность такой концепции. Так как Евангелия считаются “божественным 
откровением”, то, несомненно, христиане будут их свидетельство считать решающим.
 Разве они подтверждают, что Иисус принес себя в жертву добровольно? Наоборот, 
там нет ни одного слова, которое подтверждало бы эту идею. Из них ясно видно, 
что он предпочел бы жить и продолжать то, что он считал своей миссией, и что он 
умер потому, что иначе не мог, и только тогда, когда его предали. Прежде, когда 
ему угрожало насилие, он сделался невидимым, применив месмерическую силу над 
окружающими, которой обладает каждый адепт Востока, и спасся бегством. Когда, 
наконец, он увидел, что время его настало, он уступил неизбежному. Но взгляните 
на него в саду на Елеонской горе, корчась в агонии, пока “его пот не стал 
большими каплями крови”, горячо умоляющего, чтобы миновала его чаша сия; 
изнуренного этой борьбой до такой степени, что ангелу с небес пришлось 
спуститься и подкрепить его; и скажите, похоже ли это на картину приносящего 
себя в жертву мученика. В увенчание всего, и чтобы в наших умах не оставить 
никаких сомнений, мы имеем его собственные, полные отчаяния слова: “Не Моя воля,
 но Твоя, да будет” [Лука, XXII, 42-43]. 
     Опять, в “Пуранах” можно найти, что Кришна был пригвожден к дереву стрелою 
охотника, который, умоляя умирающего бога простить его, получает следующий 
ответ: 
      “Иди, охотник, по милости моей на Небеса, обитель богов... Затем 
блистательный Кришна, соединившись со своим собственным чистым, духовным, 
неисчерпаемым, непостижимым, нерожденным, неуничтожаемым, нетленным и 
вселенским Духом, который и Васудэва — одно, — покинул свое смертное тело и... 
он стал Ниргуна”. (Уильсон, “Вишну Пурана”, [644, с. 612]. 
     Не есть ли это первоисточник повествования о Христе, прощающего разбойника 
на кресте и обещающего ему место на Небе? Такие примеры “требуют исследования, 
в отношении их происхождения и значения, настолько предшествовавших 
христианству”, — говорит д-р Ланди в “Монументальном христианстве”, и все же ко 
всему этому добавляет: “Я считаю, что идея о Кришне, как пастухе, старше чем 
любое из них (“Евангелие о Детстве” и “Евангелие от Иоанна”) и является 
пророчеством о Христе” (с. 156). 
     Факты, подобные этим, очевидно, послужили впоследствии благовидным 
предлогом, чтобы объявить апокрифическими все такие труды, как, например, 
“Наставления”, которые уж слишком ясно являли полное отсутствие какого-либо 
раннего авторитета для доктрины искупления. “Наставления почти не расходятся с 
“Евангелиями”; но совершенно расходятся с догматами церкви. Петр ничего не знал 
об искуплении, и его почтение к мифическому отцу Адама никогда бы не позволило 
ему допустить, что этот патриарх согрешил и был проклят. По-видимому, также 
александрийские теологические школы не знали этой доктрины, не знал и 
Тертуллиан; также ее не обсуждает ни один из наиболее ранних отцов церкви. 
Филон рассматривает только историю Грехопадения, как символическую; Ориген 
смотрел на нее точно так же, как Павел как на аллегорию [48, с. 224]. 
     Хотят они того или нет христианам приходится верить в повествование об 
искушении Евы змием. Кроме того, Августин оптимально высказался по этому 
предмету: 
      “Бог по Своей вольной воле”, — говорит он, — “заранее отобрал 
определенных людей, независимо от предвиденной веры или добрых деяний, и 
непоправимо предопределил одарить их вечным счастьем, тогда как других Он таким 
же образом обрек на вечное осуждение!!” (De dono perseverantioe).637 
     Такие же отвратительные воззрения на пристрастность и кровожадность Бога 
обнародовал Кальвин. 
      “Человеческое племя, испорченное в корне грехопадением Адама, несет на 
себе вину и слабость первородного греха; искупление его может быть достигнуто 
только через воплощение и искупительную жертву; в этом искуплении только 
милость, оказываемая избранникам, может сделать душу участницей; и такая 
милость, раз она дана, никогда не теряется; это избрание может исходить только 
от Бога, и оно включает только часть человеческого племени: остальные же 
предоставляются погибели; избранничество и погибель (horribile decretum) оба 
предопределены в божественном плане: этот план-закон, и этот закон вечен и 
неизменим... оправдание достижимо только верою, и вера есть дар Божий”. 
     О, божественная справедливость, как кощунственно обращались с твоим 
именем! К несчастью для подобных спекуляций, веру в умилостивляющее действие 
крови можно проследить до самых древних обрядов. Едва ли найдется народ, 
который не знал бы этого. Все народы приносили животные и даже человеческие 
жертвы богам в надежде предотвратить этим общественное бедствие, путем 
умиротворения гнева какого-то мстительного божества. Имеются примеры греческих 
и римских генералов, приносивших свои жизни просто ради успеха своих армий. 
Цезарь на это жалуется и называет это галльским суеверием. 
      “Они предают себя смерти... веря, что если жизнь не будет отдана за жизнь,
 то бессмертные боги не могут быть ублажены”, — пишет он. 
      “Если какое-либо зло готово обрушиться или на тех, кто теперь приносят 
эту жертву, или на Египет, — пусть будет оно отвращено на эту голову”, — 
возглашали египетские жрецы, принося в жертву одного из своих священных 
животных. 
     Проклятия произносились над головою искупительной жертвы, на рога которой