| |
Гаутамы Будды, его учений и его “чудес”, а также чудес Иисуса и предшественника
их обоих — Кришны.
ГЛАВА XI
СРАВНИТЕЛЬНЫЕ ИТОГИ
ПО БУДДИЗМУ И ХРИСТИАНСТВУ
“Несовершение никаких грехов, делание добра и очищение своего ума — это и
есть учение Пробудившегося...
“Лучше чем верховная власть над землею, лучше чем идти в небеса, лучше
чем господство над всеми мирами — награда за первый шаг к святости”.
— “Дхаммапада”, стихи 178-183.
Творец, где эти трибуналы, где эти суды происходят, где эти судьи
собираются, где эти судьи встречаются, перед которыми человек из мира
воплощенных отчитывается за свою душу?
— Персидский “Вендидад”, XIX, 89.
Привет тебе, о, человек, который пришел из преходящего места к
нетленному!
— “Вендидад”, VII, 136.
Для истинного верующего истина, откуда бы она ни пришла, желанна; также
ни одно учение не становится менее истинным или драгоценным от того, что оно
было усмотрено не только Моисеем или Христом, но также Буддой или Лао-цзы.
— Макс Мюллер.
К несчастью для тех, кто был бы рад воздать справедливость древним и
современным религиозным философиям Востока, такая возможность едва ли
когда-либо им предоставлялась. В последнее время имело место трогательное
единение между занимающими высокие официальные посты филологами и миссионерами
из языческих стран. Благоразумие выше истины, когда последняя ставит под угрозу
наши синекуры! Кроме того, как легко вступить в компромисс с совестью.
Государственная религия — подпорка правительства; все государственные религии —
“взорвавшиеся обманы”; поэтому, раз уж одна так же хороша или, вернее, так же
плоха, как другая — то нашу государственную религию вполне можно поддержать.
Такова дипломатия официальной науки.
Гроут в своей “Истории Греции” уподобляет пифагорейцев иезуитам, и видит в
их братстве только ловко замаскированную цель приобретения политической власти.
По небрежному свидетельству Гераклита и некоторых других писателей, которые
обвиняли Пифагора в хитрости и описывали его как человека, ведущего “обширные
исследования... но искусного на интриги и лишенного здравого рассуждения”, —
некоторые исторические биографы поспешили преподнести его потомству именно в
таком образе.
Но если они должны принять Пифагора, сатирически изображенного Тимоном,
как “фокусника торжественных речей, занятого ловлей людей”, — то как они могут
избежать того, чтобы судить об Иисусе по отрывку, который Цельс уберег от
забвения в своей сатире? Исторической беспристрастности нет никакого дела до
вероисповеданий и личных верований, она одинаково взыскивает с потомства как за
одно, так и за другое. Жизнь и деяния Иисуса намного меньше засвидетельствованы,
чем жизнь и деяния Пифагора, если, действительно, мы можем сказать, что они
вообще засвидетельствованы каким-либо историческим доказательством. Ибо,
конечно, никто не станет отрицать, что в качестве реальной личности Цельс
обладает преимуществом в отношении достоверности его свидетельств перед Матфеем,
или Марком, или Лукою, или Иоанном, которые никогда не написали ни одной
строчки в соответственно приписываемых им Евангелиях. К тому же, Цельс в
качестве свидетеля по крайней мере столь же хорош, как Гераклит. Он был
известен как неоплатоник и ученый некоторым отцам, тогда как само существование
этих четырех апостолов должно приниматься на слепую веру. Если Тимон
рассматривал великого Самоcского Провидца как “фокусника”, то Цельс делал то же
самое в отношении Иисуса или, вернее, в отношении тех, кто возлагали на него
свои претензии. В своем знаменитом труде, обращенном к назареянину, он говорит:
“Допустим, что чудеса были совершены тобою... но разве они не такие же,
как и те, которые преподаются египтянам для совершения посреди форума за
несколько оболов”.
И мы знаем, по утверждению “Евангелия от Матфея”, что Галилейский Пророк
также был человеком торжественных речей и что он называл себя и предлагал
сделать своих учеников “ловцами людей”.
Пусть никто не подумает, что мы направляем этот упрек против кого-либо,
кто почитает Иисуса, как Бога. Независимо от веры, если поклоняющийся искренен,
ее следует уважать в его присутствии. Если мы не принимаем Иисуса за Бога, то
мы чтим его как человека. Такое чувство делает ему больше чести, чем если бы мы
приписали ему силы и личность Всевышнего, и в то же время считали бы, что он
сыграл с человечеством бесполезную комедию, так как, в конце концов, его миссия
оказывается едва ли не полной неудачей; 2000 лет прошло, а христиан не
насчитывается даже одной пятой части населения земного шара; также непохоже,
что христианство лучше преуспеет в будущем. Нет, мы стремимся лишь к строгой
справедливости, отметая всякие личные пристрастия. Мы вопрошаем тех, кто, не
почитая ни Иисуса, ни Пифагора, ни Аполлония, все же повторяют праздную
болтовню их современников; тех, кто в своих книгах или хранят благоразумное
молчание, или же разглагольствуют о “нашем Спасителе” и “нашем Господе”, как
|
|
