правилах веры [629, с. 225]. Ириней, Ориген и Тертуллиан являют полное 
неведение в отношении этого предложения.610 Оно не упоминается ни одним Собором 
до седьмого века. Теодорет, Епифаний и Сократ молчат о нем. Оно расходится с 
“символом веры” у Св. Августина [630]. Руффин подтверждает, что в его время его 
не было ни в римском, ни в восточном символах веры (Изложено в Апостольском 
Символе веры, § 10). Но проблема разрешается, когда мы узнаем, что века тому 
назад Гермес Прометею, прикованному к сухим скалам Кавказской горы, сказал 
следующее: 
      “Таким страданиям не ищи конца ДО ТЕХ ПОР, ПОКА НЕКИЙ БОГ НЕ ПОЯВИТСЯ В 
КАЧЕСТВЕ ЗАМЕСТИТЕЛЯ В ТВОИХ МУКАХ И НЕ ЗАХОЧЕТ ПОЙТИ И ВО МРАЧНЫЙ ГАДЕС, И В 
ТЕМНЫЕ ГЛУБИНЫ ВОКРУГ ТАРТАРА”! (Эсхил, “Прометей”, [631, строфа 1027]). 
     Этим богом был Геракл, “Единородный” и Спаситель. Именно его 
изобретательные отцы избрали в качестве модели. Геркулес, прозванный 
Алексикакос, так как он переубеждал безнравственных и обращал их на путь 
добродетели; Сотер, или Спаситель, его также называли Neulos Eumelos — пастырь 
добрый, Астрохитон, облаченный в звезды, и Господь Огня. 
      “Он не стремился подчинять народы силою, но божественной мудростью и 
убеждением”, — говорит Лукиан. — “Геракл распространял земледелие и кроткую 
религию: и разрушил доктрину вечного мучения путем изгнания Цербера (языческого 
Дьявола) из преисподней”. 
     И, как мы видим, это был опять Геракл, кто освободил Прометея (Адама 
язычников), положив конец страданиям, навлеченным на него его нарушениями 
закона, спустившись в Гадес и обойдя Тартар. Подобно Христу, он явился, как 
заместитель в муках человечества, принося себя в жертву на погребальном костре. 

      “Его добровольное самопожертвование”, — говорит Барт, — “означало эфирное 
новое рождение людей... Через освобождение Прометея и воздвижение алтарей мы 
видим в нем посредника между старым и новым вероисповеданиями... Он упразднял 
человеческие жертвоприношения, где бы только он их ни находил. Он сошел в 
мрачное царство Плутона, как тень... он поднялся как дух к своему отцу Зевсу на 
Олимп”. 
     Настолько древние находились под впечатлением легенды о Геракле, что даже 
монотеистические (?) евреи того времени, чтобы не отставать от своих 
современников, использовали ее при создании своих первоначальных сказаний. 
Геракла в его мифобиографии обвиняют в попытке похищения Дельфийского оракула. 
В “Сефер Толдос Иешу” раввины обвиняют Иисуса в похищении из их Храма 
Несказуемого Имени! 
     Поэтому вполне естественно найти его многочисленные похождения, светские и 
религиозные, так верно отображенными в “Сошествии в Ад”. По своей 
непревзойденной лживости и некраснеющему от стыда плагиатизму “Евангелие от 
Никодима”, только теперь объявленное апокрифическим, превосходит все, что мы 
читали. Пусть читатель судит сам. 
     В начале главы XVI Сатана и “Князь Ада” описываются, как мирно 
собеседующие. Вдруг оба испуганы “голосом как бы грома” и завыванием ветров, 
требующим от них, чтобы они открыли свои врата, так как “Царь Славы войдет”. 
После этого Князь Ада, услышав такое, “начинает ссориться с Сатаной, что тот 
исполняет свои обязанности настолько плохо, что не принял необходимых 
предосторожностей против такого посещения”. Ссора кончается тем, что Князь 
выбрасывает Сатану “из своего ада”, в то же самое время приказывая своим 
нечестивым офицерам “запереть медные врата жестокости, укрепить их железными 
брусьями и храбро сражаться, чтобы нас не взяли в плен”. 
     Но “когда все сборище святых... (в Аду?) услышало это, они громким и 
сердитым голосом закричали Князю Тьмы: “Открой свои ворота, чтоб Царь Славы мог 
войти”, тем доказывая, что Князь нуждался в делегатах. 
     “И божественный (?) пророк Давид воскликнул, говоря: “Разве я не правильно 
пророчествовал, когда был на земле?”” После этого другой пророк, а именно, 
святой Исаия, заговорил подобным же образом: “Разве я неправильно 
пророчествовал?” и т. д. Затем компания святых и пророков, после того как на 
протяжении целой главы хвастались и сравнивали знаки своих пророчеств, — 
начинает буйствовать, что заставляет Князя Тьмы обронить замечание, что 
“никогда еще мертвые не осмеливались так нагло вести себя по отношению к нам” 
(чертям, XVIII, 6); в то же время притворяясь, что он не знает, кто требует 
войти. Затем он с невинным видом опять спрашивает: “А кто это такой Царь 
Славы?” Тогда Давид говорит ему, что он хорошо знает этот голос и вполне 
понимает его слова, “потому”, он добавляет, “что я произносил их его Духом”. 
Наконец, догадываясь, что Князь Тьмы так и не откроет свои “медные врата 
беззакония”, несмотря на ручательство за посетителя, даваемое 
царем-псалмопевцем, Давид приходит к решению обращаться с врагом, “как с 
филистимлянином, и начинает кричать: “Ах ты, грязный и вонючий князь ада, 
открой свои ворота... Я тебе говорю, что Царь Славы идет... впусти его!”” 
     Пока он еще перебранивается, “всемогущий Господь появляется в виде 
человека” (?), после чего “Нечестивая Смерть и ее жестокие офицеры охвачены 
страхом”. Затем они, трепеща, начинают обращаться к Христу с различной лестью и 
комплиментами в виде вопросов, причем каждый из них представляет собою догмат 
веры. Например: “И кто ты такой, настолько могучий и великий, что освобождаешь 
пленников, которые были в цепях первородного греха?” — спрашивает один дьявол. 
“Вероятно, ты тот Иисус”, — покорно говорит другой, — “про которого только что 
говорил Сатана, что своей смертью на Кресте ты получишь власть над смертью?” и 
т. д. Вместо ответа Царь Славы “растаптывает Смерть, схватывает Князя Ада и 
лишает его власти”.