| |
в несомненность, что исторические книги Ветхого Завета того же характера. Мы не
совершаем какой-либо недопустимой вольности с “Книгой Иова”, когда даем ей то
же самое название, какое Павел дал повествованиям об Аврааме и Моисее.
Но нам, может быть, следует объяснить древнее пользование аллегорией и
символизмом. Истина, заключающаяся в первой, должна была достигаться путем
выводов; символ выражал какое-то абстрактное качество божества, которое миряне
легко могли понять. Его высшему значению здесь ставился предел, и с этих пор
впредь массы пользовались им как образом в идолопоклоннических обрядах. Но
аллегорию приберегали для внутреннего святилища, когда допускались только
избранные. Отсюда и ответ Иисуса, когда ученики спросили его, почему он говорит
толпе притчами.
“Вам”, — сказал он, — “дано знать тайны Царствия Небесного, а им не дано.
Ибо, кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того
отнимется и то что он имеет”.
В малых мистериях обмывали свинью, символизируя этим очищение неофита; а
ее возвращение в грязную лужу указывало на поверхностный характер проделанной
работы.
“Миф есть нераскрытая мысль души. Характерной чертой мифа является
превращение размышления в историю (в историческую форму). Как в эпосе, так и в
мифе исторический элемент преобладает. Основу мифа часто составляют факты
(внешние события), и с ними переплетаются религиозные идеи”.
Вся аллегория об Иове является открытой книгой тому, кто понимает
пиктографический язык Египта, как он запечатлен в “Книге Мертвых”. В сцене Суда
Озирис изображен сидящим на своем троне и держащим в одной руке символ жизни,
“крюк влечений”, а в другой — мистический вакхический веер. Перед ним находятся
сыны Бога — сорок два судьи мертвого. Алтарь находится непосредственно перед
троном, уставленный приношениями и увенчанный священным цветком лотоса, на
котором стоят четыре духа. У входа стоит душа, которую будут судить и которую
Тмей, гений Истины, приглашает на этот заключительный акт испытания. Тот, держа
в руке камышовую палочку, заносит происходящее в Книгу Жизни. Гор и Анубис,
стоящие у весов, проверяют вес, кот1орый определяет, уравновешивает ли сердце
умершего символ истины, или же последний перетягивает. На пьедестале сидит
волчица — символ Обвинителя.
Посвящение в мистерии, как известно всем интеллигентным людям, было
театральным представлением сцен в подземном мире. Такова была и аллегория о
Иове.
Несколько критиков приписали авторство этой книги Моисею. Но она старше,
чем Пятикнижие. В самой этой поэме Иегова не упоминается, и если это имя
встречается в прологе, то этот факт следует приписать или ошибке переводчиков,
или преднамеренному умыслу, вызванному более поздней необходимостью преобразить
политеизм в монотеистическую религию. Применяемый для этого план был очень
простой: многие имена элохимов (богов) нужно было приписать единому богу. Так в
одном из старейших еврейских текстов “Книги Иова” [XII, 9] стоит имя Иегова,
тогда как во всех других рукописях стоит “Адонай”. Но в первоначальной поэме
Иегова отсутствует. Вместо этого имени мы находим Ал, Алейм, Але, Шаддай,
Адонай и т. д. Поэтому мы должны придти к выводу, что или пролог и эпилог были
добавлены в более поздний период, что недопустимо по многим причинам, или же
что они были переделаны как и остальные рукописи. Затем, мы находим, что в этой
архаической поэме нигде не упоминается субботнее установление, но много ссылок
на священное число семь, о чем мы будем говорить в дальнейшем, и
непосредственная дискуссия по Сабеизму, поклонению небесным телам, которое в те
дни преобладало в Аравии. Сатана в этой книге назван “сыном Божиим”; он один из
советников, явившийся перед Богом, и он побуждает Бога на испытание верности
Иова. В этой поэме яснее и проще чем где-либо еще, мы обнаруживаем значение
слова “Сатана”. Это термин для обязанности или роли общественного обвинителя.
Сатана — это тот же Тифон египтян, дающий свои обвинения в Аменти; эта
должность настолько же уважаемая, как должность государственного прокурора в
нашем веке; и если через невежество первых христиан его впоследствии
отождествляли с Дьяволом, то сам он тут ни при чем.
“Книга Иова” — это полное описание древнего посвящения и испытаний,
которые обычно предшествуют этой величайшей изо всех церемоний. Неофит находит
себя лишенным всего, что ему было дорого, и заболевшим скверной болезнью. Его
жена уговаривает его помолиться Богу и умереть — нет никакой надежды для него.
Три друга по взаимному соглашению появляются на сцене: Элифаз, ученый
феманитянин, полный знаний, “которые мудрецы унаследовали от своих отцов,
которым единственным была отдана земля”; Билдад, консерватор, принимающий все,
как есть, и осуждающий Иова, что у него имеются недобрые поступки, раз он
заболел; и Софар, умный и искусный по “общеизвестным истинам”, но не обладающий
внутренней мудростью. Иов смело отвечает:
“Если я совершил ошибки — это дело мое. Вы возвеличиваете себя и
выступаете против меня с упреками; но то был Бог, кто поразил меня. Почему вы
преследуете меня и не удовлетворитесь тем, что моя плоть разрушается? Но я знаю,
что жив мой Заступник, и в один из грядущих дней он станет на земле на защиту
меня; и хотя вместе с моей кожей уничтожится и то, что под нею, все же, даже
без плоти я увижу Бога... Вы скажете: “Почему мы досаждаем ему?” Ибо корень
всего этого во мне!”
Этот отрывок, подобно всем другим, в которых имелся хотя бы малейший намек
на “Заступника”, “Избавителя” или “Оправдателя”, был истолкован, как имеющий
непосредственное отношение к Мессии; это кроме того факта, что в “Септуагинте”
этот стих был переведен следующим образом:
|
|
