регистрации восхода и захода звезд они постигли особые влияния, которые 
исходили в зависимости от положения и соотношения небесных тел, и поэтому их 
священнослужители были в состоянии предсказать метеорологические изменения с 
такою же точностью, как наши современные астрономы, и, в добавлении к этому, 
могли астрологировать по движениям звезд. Хотя трезвый и красноречивый Цицерон 
может быть частично прав в своем негодовании по поводу преувеличений 
вавилонских священнослужителей, которые “утверждают, что они сохранили на 
памятниках наблюдения, простирающиеся в прошлое на 470000 лет” [196], все же 
период, в котором древние достигли совершенства в астрономии, вне досягаемости 
современных исчислений. 
     Один писатель в одном из наших научных журналов говорит, что 
      “каждая наука во время своего роста проходит три стадии: первая — стадия 
наблюдений, когда многими умами в различных местах собираются и регистрируются 
факты. Затем наступает стадия обобщении, когда эти тщательно проверенные факты 
методически обрабатываются, систематически обобщаются и логически 
классифицируются, чтобы выводить из них законы, которые ими управляют. И, 
наконец, наступает стадия прогноза, когда эти законы применяются и по ним 
безошибочно предсказываются события с величайшей точностью”. 
     Если за несколько тысяч лет до Р. X. китайские и халдейские астрономы 
предсказывали затмения, то, пользовались ли они циклом Сароса или другими 
средствами, — факт от этого не меняется, — они достигли последней и высшей 
степени в астрономии — они пророчествовали. Если они в 1722 г. до Р. X. 
начертили зодиак с точным указанием занимаемых планетами мест во время осеннего 
равноденствия и притом с большой точностью, как доказал астроном профессор 
Митчелл, то они знали те законы, которые управляют “тщательно проверенными 
фактами”, и применили законы с такою же точностью, как наши современные 
астрономы. Кроме того, про астрономию говорят, что в нашем веке 
      “это единственная наука, которая достигла своей последней стадии... 
другие науки пока еще находятся в различных степенях роста; электричество в 
некоторых отраслях уже достигло третьей стадии, но во многих других еще 
находится в своем младенческом периоде”.358 
     Это мы знаем по сердитым признаниям самих ученых, и по поводу этого у нас 
нет никаких сомнений в отношении девятнадцатого века, так как мы сами к нему 
принадлежим. Но не таково наше отношение к людям, жившим в дни процветания 
Халдей, Ассирии и Вавилона. О их степенях достижений по другим наукам мы ничего 
не знаем, за исключением того, что по астрономии они были равными нам, ибо они 
тоже уже достигли третьей и последней стадии. В своей лекции об “Утерянных 
искусствах” Уэнделл Филлипс очень художественно описывает ситуацию. 
      “Мы, кажется, воображаем”, — говорит он, — “что умрет ли знание вместе с 
нами или нет, но оно определенно началось с нас... У нас сложилась оценка 
сожаления, сочувствия и узости невежеству и мраку канувших в бездну прошлого 
веков”. 
     Чтобы иллюстрировать нашу собственную идею заключительною фразою этого 
любимого лектора, мы также можем сознаться, что мы взялись за писание этой 
главы, которая в некотором смысле прерывает наше повествование, чтобы 
осведомиться у наших ученых, уверены ли они, что они хвастают “в правильном 
направлении”. 
     Итак, мы читаем о народе, который, по словам некоторых ученых авторов,359 
только что вышел из бронзового века и вступил в железный век: 
      “Если Халдея, Ассирия и Вавилон представляли собою огромную и вызывающую 
уважение античность, уходящую назад в бездну времен, то последовавшая за ними 
Персия тоже была не без чудес. Колонные залы Персеполиса были заполнены 
шедеврами искусства — резьбою, скульптурами, эмалями, алебастровыми 
библиотеками, обелисками, сфинксами, колоссальными быками. Экбатана в Мидии, 
прохладное место летнего пребывания персидских царей, было защищено семью 
окружающими стенами из вытесанных отполированных блоков, причем внутренние 
стены все более постепенно возвышались одна над другою; они были различных 
окрасок в астрологическом соответствии семи планет. Дворец имел крышу, покрытую 
серебряными черепицами; его балки были покрыты золотом. Ночью залы освещались 
многочисленными рядами масляных светочей. Декоративный сад со всею роскошью 
восточною монарха был расположен посреди города. Персидская империя, поистине 
была садом всего мира... В Вавилоне все еще оставались его стены; когда-то они 
тянулись более 60 миль по окружности и после трехсотлетнего опустошения и трех 
завоеваний сохранили высоту восьмидесяти футов. Были там развалины храма Бэла, 
облаками окруженного; на его вершине помещалась обсерватория, в которой вещие 
халдейские астрономы вели ночные общения со звездами, и еще там были остатки 
двух дворцов с их висячими садами, где высоко над землею росли деревья и 
сохранился поломанный остов гидравлической машины, подававшей воду из реки. В 
искусственное озеро с его обширным оборудованием из водоводов и шлюзов стекала 
вода растаявших снегов Армении; течение ее через город направлялось набережными 
Евфрата. Наиболее поразительным из всего был туннель, проложенный под руслом 
реки” [48, гл. I]. 
     В своем труде “Первые следы человека в Европе” Альбрехт Мюллер предлагает 
в качестве выразительно-описательного имени века, в котором мы живем, название 
“века бумаги”, считая его самым лучшим. Мы не согласны с ученым профессором. По 
утвердившемуся в нас мнению, будущие поколения назовут наш век, в лучшем случае,
 веком латуни, а в худшем — веком альбаты (медноцинконикелевый сплав) или 
оройды (золотистый сплав меди и цинка). 
     Мысль нынешнего комментатора и критика по отношению учености древних 
ограничена и кружится вокруг экзотеризма храмов; его взор или не желает, или не