щала меня. Сегодня я хожу туда, только когда в 
Нью-Йорк приезжают близкие друзья или старые знакомые. Обычно же мой день 
проходит очень насыщенно. По утрам я с группой японских писателей и художников 
изучаю интересующие нас предметы, такие как поэзия, музыка или история 
Нью-Йорка. Потом завтракаю с подругой. После обеда обычно делаю макияж и 
готовлюсь к той или иной вечеринке – в чайном доме или у меня в квартире. 
Накладывая макияж, я вспоминаю тот белый, который делала в Джионе. Я бы с 
радостью хотела съездить туда хоть ненадолго, но, с другой стороны, думаю, что 
я бы расстроилась, увидев, как там все изменилось. После смерти Мамы, к примеру,
 окейю Нитта сравняли с землей и вместо нее построили жилое бетонное здание с 
книжным магазином внизу.

Когда меня привезли в Джион, там работали восемьсот гейш. Теперь же их осталось 
меньше, чем шестьдесят. Во время последнего визита Председателя в Нью-Йорк мы с 
ним прошли по центральному парку. Мы вспоминали прошлое, а когда подошли к 
сосновой аллее, Председатель неожиданно замолчал. Он часто говорил мне, что 
сосны растут вдоль улицы в Осака, на которой он вырос. Я наблюдала за ним и 
понимала, что именно он вспоминает. Он стоял с закрытыми глазами и глубоко 
вдыхал запах прошлого.

– Иногда, – сказал он, – я думаю, мои воспоминания более реальны, чем то, что я 
вижу сейчас.

В молодости мне казалось, что страсть обязательно угасает с годами, ведь и 
содержимое чаши, наполненной водой и оставленной в комнате, постепенно 
испарится. Но когда мы с Председателем вернулись в мою квартиру, мы выпили друг 
друга до такой степени, что мне казалось, будто все мое содержимое стало плотью 
Председателя, а его – моей. Я мгновенно уснула, и мне снилось, будто я на 
банкете в Джионе беседовала с пожилым человеком, который объяснял мне, что его 
жена, к которой он очень нежно относился, на самом деле не мертва, потому что 
радость от проведенною с ней времени до сих пор живет в нем. Когда он говорил 
это, я пила из чаши самый необыкновенный суп из всех, какие только пробовала. 
Каждый глоток приводил меня в экстаз. Я начала чувствовать, что все люди, 
которые умерли или сейчас не со мной, продолжают жить во мне, как жена этого 
человека продолжает жить в нем. Мне казалось, я вливала в себя всех – сестру 
Сацу, убежавшую и оставившую меня совсем маленькой, моих отца и мать, господина 
Танака с его искаженным представлением о доброте, Нобу, не сумевшего простить 
меня, Председателя. Суп наполняли все, кто был дорог мне в жизни, и пока я пила 
его, этот человек своими словами затронул мое сердце. Я проснулась со слезами 
на глазах и взяла руку Председателя в страхе, что не смогу жить без него, когда 
он умрет и покинет меня. И даже когда он умер всего через несколько месяцев, я 
поняла, что он оставил меня в конце своей длинной жизни так же естественно, как 
деревья оставляют свои листья.

Не могу сказать, что именно движет нами в жизни, но что касается меня, то я 
прибилась к Председателю, как камень прибивается к земле земным притяжением. 
Когда я поранила губу и встретила господина Танака, когда моя мама умирала и 
меня безжалостно продали, – все это было несшимся через скалы к океану потоком. 
Даже теперь, когда он ушел от меня, он все равно со мной, в богатстве моих 
воспоминаний. Я заново пережила свою жизнь, рассказывая ее вам.

Это правда, что, иногда переходя Парк-авеню, я удивляюсь тому, насколько 
экзотично мое окружение. Желтые такси, женщины с портфельчиками, которым очень 
забавно видеть старую японскую женщину, стоящую на углу улицы в кимоно. Но, 
возможно, Йоридо показался бы мне таким же экзотичным, если бы я увидела его 
сейчас? Маленькой девочкой я не предполагала, что моя жизнь станет борьбой, но 
господин Танака увез меня далеко от моего подвыпившего домика. Сейчас я знаю, 
что наш мир не более постоянен, чем волна, поднимающаяся над океаном. Каковы бы 
они ни были, но свои победы и поражения мы должны пережить, потому что очень 
скоро поднимется новая волна, но это будет уже новая история.