Я давно мечтала забрать его к себе и дать ему американское образование. 
Лишь для этого 
я и трудилась. Полагаю, никто не может понять, насколько я была счастлива 
наконец видеть 
лицо своего сына.
     Однако он, похоже, вовсе не выглядел счастливым и угрюмо молчал. Он не 
поздоровался 
ни с Робертом, ни с его матерью, ни с Тиэко или госпожой Судо. В машине я и 
Macao сидели 
рядом с водительским креслом.
     - Все, как бы они ни были заняты, выбрали время, чтобы встретить тебя. 
Хоть 
поздоровайся с ними.
     - Я вовсе не хотел приезжать, - ответил сын.
     - Почему же ты тогда приехал?
     - Чтобы отомстить тебе, - сказал он.
     - Отомстить? За что?
     - Ты оставила меня одного. Главное, я не могу простить тебе, что ты была 
гейшей. 
Кроме того, мне не нравится, что ты вышла замуж за иностранца.
     Он действительно хотел мне мстить.
     Когда я пыталась объяснить ему, что без американского поручителя он не 
смог бы 
попасть сюда, что открытием своего магазина я обязана Роберту и условия 
иммиграции в 
Америке очень строги, он сказал:
     - Будь спокойна. Я отомщу своей негодной матери.
     Роберт и его мать, не знавшие японского, похоже, полагали, что мой сын 
радостно 
обнимет меня. Настроение передалось другим, и они оба не проронили ни слова. 
Обе японки, 
Тиэко и госпожа Судо, растерянно молчали. Я могла лишь только оправдываться 
перед ними, и 
мне было стыдно.
     Дома я показала Macao его комнату, которую так любовно готовила для него.
     - Что же это такое? Я не знал, что мы будем жить с иностранцами, - сказал 
он с 
упреком.
     На следующий день я повела его в магазин. Тиэко, госпожа Судо, Фудзиэ, 
Аико, Сидзуко 
- все сердечно приветствовали его.
     - Какая у него чудесная японская речь!
     Как мать я, естественно, была рада это слышать.
     Речь и манеры, которые он перенял у обеих бабушек, были безукоризненны. Я 
представила его всем, и он в тот день отвечал, слава богу, вполне радушно на 
все вопросы...
     Но с этой поры каждый день оборачивался для меня сущим адом. Когда мы 
вместе 
выходили на улицу, он отказывался идти рядом со мной и переходил на другую 
сторону.
     - Иметь матерью гейшу - позор. Да еще вышедшую замуж за иностранца.
     Учтивые слова он говорил другим. Со мной он вел себя ужасно.
     Когда в магазин заходили американские посетители и я показывала им товар 
(как мне и 
полагалось), он был недоволен.
     - Тьфу, как это можно заигрывать с американцами.
     Моему агенту из бюро натурщиц он хамски заявил на своем школьном 
английском: "She 
is forty-five. She is liar"1.
     Лишь потому, что я представлялась тридцатилетней, меня приглашали 
позировать. 
Совершенно не нужно было обзывать меня лгуньей и выдавать мой возраст. Это было 
плохо 
для дела. Как глубоко подобное меня ранило, никто не в состоянии оценить. Он 
действительно 
приехал, чтобы мне мстить. И этой цели он вполне добился.
     - Я буду очень рада, если ты останешься в Америке, - сказала я ему.
     - И я должен здесь в небольшом магазине сувениров заискивать перед 
американцами? - 
ответил он мне.
     - Я не имела в виду, что ты должен здесь в магазине работать. Хоть он и 
мал, но я 
занимаюсь этим, чтобы обеспечить тебя. Я хочу, чтобы ты поступил в американский 

университет.
     - Я здесь для того, чтобы отомстить тебе, - был его ответ.
     Он ощущал себя взрослым, хотя ему было всего шестнадцать. Я также не могла 
объяснить 
ему, что Роберт и я не являемся настоящими супругами. Что бы я ни говорила, он 
меня не