| |
XIX в. (Тарх Тархович, царевич Светозар, сказка о трех царствах и
дp.).
В начале этого нового периода, в районе наиболее оживленных
торговых связей днепровских сколотов с греческой Ольвией-Борисфеном
было воздвигнуто много каменных идолов, изображавших воина с турьим
рогом в руке, с гривной на шее и оружием y пояса. Все эти аксессуары
мы находим y русских воинов, заключавших торговые договора с греками
в X в. н. э., в самом конце этого периода: "а некрещеная русь
полагають щиты своя и мече свое наги, обруче (гривны) свое и прочаа
оружья". Возможно, что поставленные на "Священных путях" к Ольвии и
вокруг самого этого города, называвшегося "торжищем борисфенитов",
эти изваяния изображали Волоса, бога богатства (именем которого
клялись русы, посланные Игорем) или же, что более вероятно,
Дажьбога, божества солнца и плодородия. Нельзя не обратить внимание
на то, что лица большинства изваяний представляют собой большие
почти плоские круги, похожие на детский рисунок "солнышка". Сходство
с солнцем подчеркнуто радиальным расположением волос бороды. Это
определенно говорит в пользу Дажьбога.
Hа протяжении длительного сколотско-славянского периода
сильно колебалось соотношение двух основных видов погребального
обряда -- трупоположения и сожжения. Первобытное погребение
скорченных трупов, которым искусственно придавалось положение
эмбриона в чреве, было связано с тотемизмом и реинкарнацией, т. е.
верой во второе рождение после смерти. Поэтому умершего и хоронили
подготовленным к этому второму рождению. Праславяне еще в бронзовом
веке поднялись на новую ступень и отказались от скорченности. Вскоре
появился совершенно новый обряд погребения, порожденный новыми
воззрениями о душе человека, которая не воплощается вновь в
каком-либо другом существе (звере, человеке, птице...), а
перемещается в "ирье", в воздушное пространство неба.
Культ предков раздвоился: с одной стороны, невесомая,
незримая душа приобщалась к небесным силам, столь важным для тех
земледельцев, y которых не было искусственного орошения, а все
зависело от небесной воды. С другой стороны, благожелательных
предков, "дедов", необходимо было связать с землей, рождающей
урожай. Это достигалось посредством закапывания сожженного праха в
землю и постройки над погребением модели дома, "домовины" ("столпа"
y Нестора). Вскоре после появления обряда кремации, еще задолго до
интересующего нас периода, появляется очень привычный для
археологов, но крайне странный по существу, обычай ссыпать сожженные
останки "в сосуд мал", в горшок для еды. В качестве объяснения можно
предложить такую гипотезу: нам известно, что в древней Греции
праздновался день первых плодов в честь Аполлона Таргелия,
индоевропейский эпитет которого происходит от архаичного
наименования горшка для священного варева из первых плодов.
С точки зрения аграрно-заклинательной магии было вполне
логично совместить останки умершего предка с сосудом, подобным тому
(а, может быть, и тем самым), в котором готовилась священная еда из
зерен нового урожая. Трупосожжения с такими погребальными урнами и
деревянными домовинами дожили y славян в глухих углах до времен
Нестора летописца.
Однако, на протяжении всего сколотско-славянского периода мы
дважды наблюдаем появление обряда трупоположения без сожжения или
только с имитацией сожжения, когда над могилой сжигалась деревянная
домовина. Впервые мы видим это в VI -- IV вв. до н. э. на сколотском
этапе, а вторично -- в благодатные "трояновы века", во II -- IV вв.
н. э., когда имитацию сожжения уже не производили. Трупосожжение
продолжает существовать или на окраине основной праславянской
территории (как это было в первом случае) или же просто сосуществует
в одних кладбищах с простым захоронением. Нетрудно заметить, что в
обоих случаях отказ от сожжения приходится хронологически на периоды
подъема, связанные с оживленными и устойчивыми сношениями с теми
причерноморскими народами, y которых в это время трупосожжение не
бытовало. Вопрос о двойственности погребального ритуала подлежит
дальнейшему изучению.
Вполне возможно, что праславянская и славянская знать
подражала грекам-ольвиополитам, с которыми она вела регулярную
торговлю. Ведь именно относительно Ольвии мы знаем, что там скифский
царевич Скил воспринял греческие религиозные обряды. Правда, нам в
точности неизвестно, принадлежал ли Скил к скифам-кочевникам или же
к "скифам"-пахарям, т. е. к праславянам, но факт тяги варварской
знати к восприятию эллинских обычаев налицо. О дружественных же
связях Ольвии именно с праславянами-борисфенитами очень определенно
говорит второе имя города: "торжище борисфенитов" или просто
"Борисфен".
Когда в результате сарматского нашествия, отразившегося в
русском фольклоре в виде сказок о Бабе-Яге, скачущей по степи во
главе девичьего конного войска ("женоуправляемые" сарматы), торговые
связи днепровских сколотов с Ольвией были нарушены, то на всей
территории Среднего Поднепровья остается только один обряд
|
|
