Печатается с сокращениями

      Ш.-Й.Агнон - крупнейший еврейский писатель нашего века, лауреат
Нобелевской премии по литературе.


                                        1.

      В Страну я прибыл в Лаг ба-омер в 1907 году и вначале поселился в
Яффо, в Неве-Шалом, недалеко от моря. Жили там в основном люди старого
ишува, которых, правда, так еще не называли, ибо они в то время составляли
большинство в Стране. На протяжении всего года здесь останавливались,
приезжая по делу, а в жаркие летние дни для того, чтобы купаться в море. А
еще были там новоприбывшие, которых хозяин гостиницы "выуживал" прямо из
моря. Он договорился с владельцем лодок, коренастым арабом, и тот
переправлял к нему всякого еврея, у которого не было разрешения на въезд в
страну. А делалось это так: араб прятал еврея у себя в лодке и высаживал
его на берег где-нибудь в стороне, подальше от глаз портовых служащих, и
передавал там сыновьям хозяина гостиницы, которые отводили гостя к отцу.
Таким репатриантом оказался и я благодаря золотой монете, называемой
наполеоном.




                                     2.

      В субботу после полудня я вышел на улицу, чтобы осмотреть город и его
синагоги, особенно хотелось мне увидеть сефардскую синагогу. С тех пор, как
я узнал из книг о золотом веке Испании и познакомился с его поэзией, я
горел желанием увидеть его отражение. А где можно это увидеть? В субботу в
их молитвенном доме. Хозяин гостиницы собирал у себя миньян и, боясь, что
может не хватить десятого для миньяна, не отпустил меня ни в пятницу
вечером, ни в субботу утром. В субботу после полудня, когда все в гостинице
спали, как обычно по субботам, я поднялся и вышел.




                                     3.

      Я вышел из гостиницы, утопавшей в песках и изнывавшей под лучами
палящего солнца, и направился к центральной улице Неве-Шалом, от которой
ответвлялось множество переулков из двух-трех домишек среди песков,
которые, казалось, хотят их проглотить. Из-за субботы все магазины были
заперты, а из-за жары на улице не видно не единого человека. Я шел, шел, и
не у кого было спросить, где находится молитвенный дом сефардов.

      Так я бродил в одиночестве: ни лица человеческого, ни голоса. Кроме
жирных бродячих собак, которые лениво дремали, не желая даже тявкнуть, не
видно ни живой души. Куры во дворах и у торговца птицей и птицы небесные
тоже молчали. Не то зной действовал так на них, не то просто лень. Жара и
безмолвие слились воедино, так что их не отделить друг от друга. Вдруг в
тишине раздался плеск волн, они сталкивались, обрушивались друг на друга,
пока, обессилев, не падали, и тогда тишина безмолвствовала по-прежнему и
по-прежнему палило солнце.




                                     4.

      Я забыл уже, куда я иду и зачем я изнываю среди этого зноя и тишины в
моей тяжелой и жаркой субботней одежде, привезенной из дому, и в тяжелых
башмаках, в которых я пришел из моего города и страны, никогда не видевших
и не знавших, что есть такое солнце.




                                     5.

      Вдруг откуда-то появилась фигура в черном. Я присмотрелся: ко мне
приближалась женщина. На одном глазу у нее было бельмо.

      Я обратился к ней с субботним приветствием на священном языке и
спросил у нее, не помню - на священном языке или на идиш, где находится
здесь сефардская синагога.