картине мира мало розовых красок, поскольку он сверхкритичен и в любом супе 
обнаружит волос. В обычных условиях он пессимистичен и обеспокоен, потому что 
мир и человеческие существа не добры ни на йоту и стремятся сокрушить его, так 
что он никогда не чувствует себя принятым и обласканным ими. Но и он сам также 
не приемлет этого мира, во всяком случае не до конца, не вполне, поскольку 
вначале все должно быть им осмыслено и обсуждено согласно собственным 
критическим стандартам. В конечном итоге принимаются только те вещи, из которых,
 по различным субъективным причинам, он может извлечь собственную выгоду.
   Для него любые размышления и раздумья о самом себе — сущее удовольствие. Его 
собственный мир — безопасная гавань, заботливо опекаемый и огороженный сад, 
закрытый для публики и спрятанный от любопытных глаз. Лучшим является своя 
собственная компания. В своем мире он чувствует себя как дома, и любые 
изменения в нем производит только он сам. Его лучшая работа совершается с 
привлечением своих собственных возможностей, по собственной инициативе и 
собственным путем. Если он и преуспевает после длительной и изнурительной 
борьбы по усвоению чего-либо чуждого ему, то способен добиться прекрасных 
результатов. Толпа, большинство взглядов и мнений, общественная молва, общий 
энтузиазм никогда не убедят его ни в чем, а, скорее, заставят укрыться еще 
глубже в своей скорлупе.
   Его взаимоотношения с другими людьми делаются теплее только в условиях 
гарантированной безопасности, когда он может отложить в сторону свое защитное 
недоверие. Поскольку такое происходит с ним нечасто, то соответственно число 
его друзей и знакомых очень ограничено. Так что психическая жизнь данного типа 
целиком разыгрывается внутри. И если там и возникают трудности и конфликты, то 
все двери и окна оказываются плотно закрытыми. Интроверт замыкается в себе 
вместе со своими комплексами, пока не заканчивает в полной изоляции.
   Несмотря на все эти особенности, интроверт ни в коем случае не является 
социальной потерей. Его уход в себя не представляет окончательного 
самоотречения от мира, но являет поиск успокоения, в котором уединение дает ему 
возможность сделать свой вклад в жизнь сообщества. Данный тип личности 
оказывается жертвой многочисленных недоразумений — не из-за несправедливости, а 
потому что он сам вызывает их. Он не может быть также свободен от обвинений в 
получении тайного удовольствия от мистификации, ведь подобное недоразумение 
приносит ему определенное удовлетворение, поскольку подтверждает его 
пессимистическую точку зрения. Из всего этого нетрудно понять, почему его 
обвиняют в холодности, гордыне, упрямстве, эгоизме, самодовольстве и тщеславии, 
капризности и почему его постоянно увещевают, что преданность общественным 
интересам, общительность, невозмутимая изысканность и самоотверженное доверие 
могущественной власти являются истинными добродетелями и свидетельствуют о 
здоровой и энергичной жизни.
   Интроверт вполне достаточно понимает и признает существование вышеназванных 
добродетелей и допускает, что где-то, возможно, — только не в кругу его 
знакомых — и существуют прекрасные одухотворенные люди, которые наслаждаются 
неразбавленным обладанием этими идеальными качествами. Но самокритика и 
осознание своих собственных мотивов довольно быстро выводят его из заблуждения 
относительно его способности к таким добродетелям, а недоверчивый острый взгляд,
 обостренный беспокойством, позволяет ему постоянно обнаруживать у своих 
сотоварищей и сограждан ослиные уши, торчащие из-под львиной гривы. И мир, и 
люди являются для него возмутителями спокойствия и источником опасности, не 
доставляя ему соответствующего стандарта, по которому он мог бы в конечном 
итоге ориентироваться. Единственно, что является для него неоспоримо верным, — 
это его субъективный мир, который — как иногда, в моменты социальных 
галлюцинаций ему представляется, — является объективным. Таких людей весьма 
легко было бы обвинить в наихудшем виде субъективизма и в нездоровом 
индивидуализме, пребывай мы вне всяких сомнений по поводу существования только 
одного объективного мира. Но такая правда, если она и существует, аксиомой не 
является — это всего-навсего половина правды, другая же ее половина состоит в 
том, что мир также пребывает и в том виде, в каком он видится людям, и в 
конечном счете индивиду. Никакого мира попросту не существует и вовсе без 
проницательного, узнающего о нем субъекта. Последнее, сколь бы малым и 
незаметным оно ни представлялось, всегда является другим устоем, поддерживающим 
весь мост феноменального мира. Влечение к субъекту поэтому обладает той же 
самой валидностью, что и влечение к так называемому объективному миру, 
поскольку мир этот базируется на самой психической реальности. Но одновременно 
это и реальность со своими собственными специфическими законами, не 
относящимися по своей природе к производным, вторичным.
   Две установки, экстраверсия и интроверсия, являются противоположными формами,
 которые дали знать о себе не в меньшей степени и в истории человеческой мысли. 
Проблемы, поднятые ими, были в значительной степени предвидены Фридрихом 
Шиллером и лежат в основе его Писем об эстетическом воспитании. Но так как 
понятие бессознательного было ему еще не известно, то Шиллер не смог добиться 
удовлетворительного решения. Но, кроме того, и философы, оснащенные гораздо 
лучше в плане более глубокого продвижения в данном вопросе, не пожелали 
подчинить свою мыслительную функцию основательной психологической критике и 
поэтому остались в стороне от подобных дискуссий. Должно быть, однако, ясно, 
что внутренняя полярность такой установки оказывает очень сильное влияние на 
собственную точку зрения философа.
   Для экстраверта объект интересен и привлекателен априори, так же как субъект 
или психическая реальность для интроверта. Поэтому мы могли бы использовать 
выражение «нуминальный акцент» для данного факта, под которым я подразумеваю то,