является причиной того, что физический признак есть не просто физический, а 
психический — не есть просто психический. Неразрывность и целостность природы 
ничего не ведает о тех несовместимостях и различиях, которые вынужден 
устанавливать человеческий разум, чтобы суметь проложить дорогу к пониманию.
   Различение тела и разума — это искусственная дихотомия, дискриминация, 
которая, несомненно, в большей степени основывается на своеобразии познающего 
интеллекта, чем на природе вещей. В действительности же взаимное проникновение 
телесных и психических признаков столь глубоко, что по свойствам тела мы не 
только можем сделать далеко идущие выводы о качествах психического, но и по 
психической специфике мы можем судить о соответствующих телесных формах. 
Последнее, конечно, потребует от нас несравненно больших усилий, но, пожалуй, 
не из-за того, что психика оказывает меньшее влияние на тело, чем тело на 
психику, а потому, что если начинать с психического, то нам придется делать 
вывод по неизвестному об известном, тогда как в противном случае у нас есть 
преимущество: ведь здесь мы можем отталкиваться от известного, то есть от 
видимого нами тела. Вопреки психологической теории, которая якобы у нас сегодня 
существует, психическое все же намного бесконечнее и темнее, чем видимая 
поверхность тела. Психическое по-прежнему является чужой, неизведанной страной, 
из которой к нам поступают лишь косвенные известия, передаваемые через 
подверженные всевозможным иллюзиям функции сознания.
   Следовательно, более безопасным представляется путь от внешнего к 
внутреннему, от известного к неизвестному, от тела к психике. Поэтому все 
попытки создания характерологии начинались снаружи. К ним относятся такие 
методы предков, как, например, астрология, которая даже обращалась к звездам, 
чтобы постичь те линии судьбы, начала которых лежат в человеческом сердце, а 
также хиромантия, френология Галля и физиогномика Лафатера. Недавние попытки 
подобного рода представлены графологией, физиологической типологией Кречмера и 
кляксографическим методом Роршаха. Как видно, путей от внешнего к внутреннему, 
от телесного к психическому вполне достаточно. Такое направление от внешнего к 
внутреннему должно быть путем исследования до тех пор, пока не будут с 
достаточной надежностью установлены определенные элементарные психические 
состояния. Но как только это произойдет, путь может стать обратным. Тогда мы 
сможем поставить вопрос: каково телесное выражение конкретного психического 
состояния? К сожалению, мы еще не настолько продвинулись в данной области, 
чтобы быть в состоянии вообще затрагивать этот вопрос, потому что основное 
условие, а именно удовлетворительная констатация психического состояния, еще 
далеко не выполнено. Более того, мы лишь начали упражняться в расстановке 
психического инвентаря, да и то не всегда успешно.
   Простая констатация того, что определенные люди выглядят так-то и так-то, 
совсем ничего не будет значить, если она не позволит нам сделать вывод о 
соответствующем содержании. Мы только тогда будем удовлетворены, когда узнаем, 
какой вид психического соответствует определенным физическим качествам. Тело 
без психики нам ни о чем не говорит, так же как — позволим себе встать на точку 
зрения психического — душа ничего не может значить без тела. Если мы теперь 
собираемся по какому-нибудь физическому признаку судить о соответствующем ему 
психическом качестве, то мы делаем это, как уже было сказано, по известному о 
неизвестном.
   Я, к сожалению, вынужден подчеркивать эту мысль, поскольку психология 
является самой молодой из всех наук и поэтому находится во власти предрассудков.
 Тот факт, что психология, в сущности, была открыта лишь недавно, является 
непосредственным доказательством того, что нам потребовалось слишком много 
времени для отрыва психического от субъекта и тем самым выделения его в 
качестве предмета объективного познания. Психология как естественная наука — 
это фактически приобретение самого последнего времени, поскольку до сих пор она 
была таким же фантастическим продуктом произвола, как и средневековая 
естественная наука. Считалось, что психологией можно распоряжаться. И этот 
предрассудок ощутимо следует за нами. Психическая жизнь — это нечто самое 
непосредственное, а поэтому вроде бы и самое знакомое, даже более чем знакомое: 
она зевает нам в лицо, она раздражает нас банальностью своей нескончаемой 
повседневности, мы даже страдаем от этого и делаем все возможное, чтобы о ней 
не думать. Из-за того, что психическое представляет собой самое 
непосредственное явление, из-за того, что мы сами являемся психическим, мы вряд 
ли можем предположить что-либо иное, чем то, что мы знакомы с ним глубоко, 
основательно и долго. Поэтому каждый не только имеет свое мнение о психологии, 
но и убежден, что он, само собой разумеется, лучше всех в ней разбирается. 
Психиатры, которым приходится сражаться с родственниками и опекунами своих 
пациентов, понятливость которых (родственников и опекунов) уже стала притчей во 
языцех, были, пожалуй, первыми людьми, которые в качестве профессиональной 
группы столкнулись с бытующим в массе слепым предрассудком, что в 
психологических вопросах каждый понимает больше любого другого, что, впрочем, 
не мешает и самому психиатру разделять это мнение. Причем доходит до того, что 
он вынужден признать: «В этом городе вообще только два нормальных человека. 
Профессор В. — второй».
   В психологии сегодня нужно, в конце концов, прийти к пониманию того, что 
психическое — это нечто совершенно неизведанное, хотя оно и кажется абсолютно 
знакомым, и что психику другого каждый знает, пожалуй, лучше, чем свою 
собственную. Во всяком случае, для начала это было бы весьма полезным 
эвристическим предположением. Ведь именно из-за непосредственности психических 
явлений психология и была открыта так поздно. А поскольку мы стоим еще только у 
истоков науки, постольку у нас отсутствуют понятия и определения, с помощью