выражают никакого особенного смысла, которые суть простые последствия, симптомы,
 и ничего более, — и другие явления, которые несут в себе сокровенный смысл, 
которые не просто имеют известное происхождение, но скорее хотят стать чем-то и 
которые поэтому суть символы. Нашему такту и нашей критической способности 
предоставлено решать, где мы имеем дело с симптомами, а где с символами.
   Символ есть всегда образование, имеющее в высшей степени сложную природу, 
ибо он составляется из данных, поставляемых всеми психическими функциями. 
Вследствие этого природа его ни рациональна, ни иррациональна. Правда, одна 
сторона его приближается к разуму, но другая его сторона не доступна разуму, 
потому что символ слагается не только из данных, имеющих рациональную природу, 
но и из иррациональных данных чистого внутреннего и внешнего восприятия. 
Богатство предчувствием и чреватость значением, присущие символу, одинаково 
говорят как мышлению, так и чувству, а его особливая образность, принявши 
чувственную форму, возбуждает как ощущение, так и интуицию. Жизненный символ не 
может сложиться в тупом и малоразвитом духе, ибо такой дух удовлетворится уже 
существующим символом, предоставленным ему традицией. Только томление 
высокоразвитого духа, для которого существующий символ уже не передает высшего 
единства в одном выражении, может создать новый символ.
   Но так как символ возникает именно из его высшего и последнего творческого 
достижения и вместе с тем должен включать в себя глубочайшие основы его 
индивидуального существа, то он не может возникнуть односторонне из наивысше 
дифференцированных функций, а должен исходить в равной мере из низших и 
примитивнейших побуждений. Для того чтобы такое содействие самых 
противоположных состояний вообще стало возможным, оба этих состояния, во всей 
их противоположности, должны сознательно стоять друг возле друга. Это состояние 
должно быть самым резким раздвоением с самим собой, и притом в такой степени, 
чтобы тезис и антитезис взаимно отрицали друг друга, а эго все-таки утверждало 
бы свою безусловную причастность и к тезису, и к антитезису. Если же 
обнаруживается ослабление одной стороны, то символ оказывается преимущественно 
продуктом одной стороны и тогда, в меру этого, он становится не столько 
символом, сколько симптомом, притом именно симптомом подавленного антитезиса. 
Но в той мере, в какой символ есть просто симптом, он теряет свою освобождающую 
силу, ибо он уже не выражает права на существование всех частей психики, а 
напоминает о подавлении антитезиса, даже тогда, когда сознание не отдает себе 
отчета в этом. Если же имеется налицо полное равенство и равноправие 
противоположностей, засвидетельствованное безусловной причастностью эго и к 
тезису, и к антитезису, то вследствие этого создается некоторая приостановка 
воления, ибо невозможно больше хотеть, потому что каждый мотив имеет наряду с 
собою столь же сильный противоположный мотив. Так как жизнь совершенно не 
выносит застоя, то возникает скопление жизненной энергии, которое привело бы к 
невыносимому состоянию, если бы из напряженности противоположностей не возникла 
новая объединяющая функция, выводящая за пределы противоположностей. Но она 
возникает естественно из той регрессии либидо, которая вызвана ее скоплением. 
Так как вследствие полного раздвоения воли прогресс становится невозможным, то 
либидо устремляется назад, поток как бы течет обратно к своему источнику, то 
есть при застое и бездейственности сознания возникает активность 
бессознательного, где все дифференцированные функции имеют свой общий 
архаический корень, где живет та смешанность содержаний, многочисленные остатки 
которой еще обнаруживает первобытная ментальность.
   И вот активность бессознательного выявляет наружу некое содержание, 
установленное одинаково — как тезисом, так и антитезисом — и компенсирующее как 
тот, так и другой (см. компенсация). Так как это содержание имеет отношение как 
к тезису, так и к антитезису, то оно образует посредствующую основу, на которой 
противоположности могут соединиться. Если мы возьмем, например, 
противоположность между чувственностью и духовностью, то среднее содержание, 
рожденное из бессознательного, дает благодаря богатству своих духовных 
отношений желанное выражение духовному тезису, а в силу своей чувственной 
наглядности оно ухватывает чувственный антитезис. Но эго, расщепленное между 
тезисом и антитезисом, находит свое отображение, свое единое и настоящее 
выражение именно в посредствующей основе, и оно жадно ухватится за него, чтобы 
освободиться от своей расщепленности. Поэтому напряженность противоположностей 
устремляется в это посредствующее выражение и защищает его от той борьбы 
противоположностей, которая вскоре начинается из-за него и в нем, причем обе 
противоположности пытаются разрешить новое выражение, каждая в своем смысле. 
Духовность пытается создать нечто духовное из выражения, выдвинутого 
бессознательным, чувство же — нечто чувственное; первая стремится создать из 
него науку или искусство, вторая — чувственное переживание. Разрешение 
бессознательного продукта в то или другое удается тогда, когда эго оказывается 
не вполне расщепленным, а стоит более на одной стороне, чем на другой. Если 
одной из сторон удается разрешить бессознательный продукт, то не только этот 
продукт, но и эго переходит к ней, вследствие чего возникает идентификация эго 
с наиболее дифференцированной функцией (см. подчиненная функция). Вследствие 
этого процесс расщепления повторится впоследствии на высшей ступени.
   Если же эго настолько устойчиво, что ни тезису, ни антитезису не удается 
разрешить бессознательный продукт, то это подтверждает, что бессознательное 
выражение стоит выше как той, так и другой стороны. Устойчивость эго и 
превосходство посредствующего выражения над тезисом и антитезисом 
представляются мне коррелятами, взаимно друг друга обусловливающими. Иногда 
кажется, как будто устойчивость прирожденной индивидуальности является решающим 
моментом, а иногда — будто бессознательное выражение имеет преобладающую силу,