тво промежуточных состояний. В частности, среди них могут быть 
поступки, которые почти целиком определяются одним или двумя синдромами. 
Заслуживающие особенного внимания проявления доброты связаны с синдромом 
защищенности более тесно, чем с любыми другими синдромами. Чувство скромности в 
значительной мере определяется степенью самоуважения и т.д. 
При знакомстве с вышеприведенными фактами может возникнуть законный вопрос: 
если существует такая тесная взаимосвязь между различными синдромами и 
поведением, то, может быть, в первую очередь следует заявить, что поведение в 
целом и определяется именно всеми синдромами? 
Очевидно, если бы мы затеяли чисто теоретический спор, приверженцы 
холистической теории действительно начинали бы с подобного утверждения, в то 
время как сторонники атомистического подхода сразу же приступили бы к отбору 
отдельных, дискретных типов поведения, лишенных всех связей с организмом – 
основанных, к примеру, на ощущениях или условных рефлексах. Здесь возникает 
проблема "поиска центрирования" (то есть поиска точки, вокруг которой должно 
нагромождаться построение). В атомистической теории простейшей фундаментальной 
величиной стала бы некая "частица" поведения, полученная с помощью редуктивного 
анализа – то есть вид поведения, лишенный всех связей с остальным организмом. 
Вероятно, более уместным покажется утверждение, что первый тип взаимосвязи 
синдром-поведение более важен. Изолированные типы поведения обычно не занимают 
центрального места в повседневной жизни человека. Они оказываются 
изолированными просто потому, что не имеют значения для человека – то есть не 
имеют ничего общего с основными проблемами, задачами и целями организма. 
Абсолютно верно, что моя нога должна дернуться при ударе молоточком по колену, 
или что я привык есть оливки руками, или что я не ем вареный лук, потому что 
просто не переношу его. Это так же верно, как и то, что я имею свою собственную 
жизненную философию, люблю свою семью и имею кое-какой жизненный опыт – причем 
вот этот второй набор представляется мне более важным, чем первый. 
Не вызывает сомнений, что внутренняя природа организма служит детерминантой 
поведения, но все же отнюдь не единственным определяющим его фактором. 
Культурный уровень окружающей среды, в которой действует организм и который 
помогает формированию его характера, также выступает детерминантой его 
поведения. Наконец, еще один набор важных факторов может быть сведен к общему 
понятию "непосредственной ситуации". В то время как намерения и цели организма 
определяются его натурой и характер этих целей определяется уровнем культуры, 
непосредственная ситуация определяет его реальные возможности: какое поведение 
будет благоразумным, а какое нет; какие промежуточные цели приемлемы, а какие 
нет; что представляет для нас угрозу, а что даст нам средства для достижения 
цели. 
Когда мы поймем эту проблему комплексно, нам станет проще понять, почему 
поведение не всегда служит верным показателем структуры характера. Если 
поведение определяется внешней ситуацией и культурным уровнем в такой же мере, 
как и характером, если оно формируется под результирующим воздействием этих 
трех сил, то оно не может служить надежным индикатором влияния какой-то одной 
из них. На практике существуют определенные методы,96 с помощью которых мы 
можем "исключить" или свести к минимуму влияние культуры и ситуации так, чтобы 
поведение фактически могло служить надежным показателем характера. 
Более тесная корреляция обнаруживается между характером и импульсом к действию. 
На самом деле эта корреляция настолько высока, что импульсы к действию могут 
сами по себе рассматриваться как часть синдрома. Они более свободны от внешних 
и культурных влияний, чем внешнее поведение. Мы можем пойти даже дальше и 
сказать, что мы изучаем поведение только как индикатор импульсов к действию. 
Если индикатор окажется надежным, его стоит исследовать и дальше – в случае, 
если конечной целью нашего изучения выступает понимание характера. 
ЛОГИЧЕСКОЕ И МАТЕМАТИЧЕСКОЕ ОТОБРАЖЕНИЕ ДАННЫХ СИНДРОМА
Насколько мне известно, в настоящее время не существует математического или 
логического аппарата, пригодного для символического представления данных 
синдрома и последующего оперирования ими. Создание такой символической системы 
не есть чем-то нереальным, так как мы знаем, что для этой задачи можно 
использовать законы математики и логики. Однако известные на настоящий момент 
математические и логические методы основаны на атомистическом мировоззрении и 
служат его отображением, а именно такое мировоззрение явилось объектом нашей 
критики. Мои собственные усилия в этом направлении слишком незначительны, чтобы 
быть представленными в этой книге. 
Отчетливое различие между А и не-А, введенное Аристотелем в качестве основного 
понятия созданной им логики, присутствует в современной логике и используется 
там, где отвергаются прочие аристотелевы допущения. Так, например, в 
Символической логике Лэнгера (250) мы найдем, что это представление, 
описываемое ею в терминах комплементарных групп, служит для нее одним из 
основных предположений, не нуждающихся в доказательствах и воспринимаемых как 
само собой разумеющееся. "Каждый класс имеет свою комплектацию; класс и его 
комплектация обоюдно замкнуты и исчерпывают собой все вселенские классы между 
ними". (р. 193) 
Теперь это должно стать очевидным, что для данных синдрома не может быть такого 
резкого разрыва любой части данных от целого или такого отчетливого разделения 
между любым отдельным показателем и остальным синдромом. Когда мы отделяем А от 
целого, А перестает быть прежним А, а не-А не остается тем, чем оно было раньше.
 Разумеется, и простое сложение А и не-А не вернет нам исходного единого целого.
 Внутри синдрома каждая его часть перекрывается другими частями. Отрыв любой из 
них невозможен без учета этого взаимного перекрытия, пренебречь им психолог не 
имеет права. Обоюдная обособленность возможна