Всем пятерым взрослым заложникам: двум плантаторам, их женам и Монике
- на время путешествия по реке мы завязали глаза, не желая  показывать  им
путь  к  нашему  убежищу  в  окрестностях  плантации  Бленхейм.  Здесь  мы
дождались ночи, а потом на лодках переплыли на  другую  сторону  Эссекибо,
где в укрытии стояла на якорях наша  славная  шхуна.  Прибыв  на  место  и
разместив заложников в просторной каюте, мы сняли с их глаз повязки.
     Поручив верным своим друзьям - Арнаку, Вагуре, Уаки и Фуюди - стеречь
пленников, а лучшим воинам - охрану шхуны, я  бросился  в  гамак  и  после
целых  суток  сверхчеловеческого  напряжения  почти  мгновенно  уснул  как
убитый. Сон мой, как всегда, охраняла Симара.


                          БЕРЕЧЬ КАК ЗЕНИЦУ ОКА!

     Проспав более десяти часов кряду, я проснулся бодрым  и  отдохнувшим.
Здоровый организм быстро восстановил свои силы.  Симара приготовила сытный
обед, а Арнак доложил мне, что ночь  прошла  спокойно:  никаких  лодок  из
столицы на реке не появлялось  -  похоже,  туда  еще  не  дошли  вести  об
уничтожении двух плантаций и карибской деревни Боровай.  Пока я спал,  как
видно, шел сильный дождь - над шхуной были растянуты для  защиты  насквозь
промокшие паруса.
     Вечерело.  В лесу разноголосым хором заливались птицы,  над  рекой  с
берега на берег пролетали попугаи, и среди них порой  величественные  ара.
После  прошедшего  ливня  из-за  туч  выглянуло    солнце    и    окрасило
противоположный  берег  яркими  красками.   Эта    идиллическая    картина
действовала на меня успокаивающе, словно целительное лекарство,  и  робко,
как бы пугаясь, освобождала душу  от  тягостных  воспоминаний  о  пролитой
крови и всех ужасах истекшего дня.
     Воспрянув духом, я созвал своих ближайших соратников и  объявил,  что
хочу  сегодня  же,  еще  до  наступления  темноты,  со  всей  серьезностью
побеседовать с нашими  заложниками,  устроив  нечто  вроде  торжественного
приема или, быть может, даже суда.  Для вящей важности на церемонии должны
присутствовать все, кроме  дозорных,  в  полном  боевом  снаряжении.  Я  в
мундире капитана буду  сидеть.  За  мною  стоя  расположатся  предводители
отрядов  и  Симара,  которая  тоже  будет  стоять,  Заложников  разместить
напротив, разрешив женщинам и детям сесть на палубу,  а  плантаторы  пусть
стоят.
     Прежде чем вывести голландцев из  каюты  на  палубу,  я  распорядился
натянуть вдоль борта шхуны паруса с таким расчетом, чтобы закрыть  вид  на
реку и не дать пленникам возможности сориентироваться на местности.
     Итак, мы заняли места: я - сидя, за мной стоя в  одном  ряду:  Арнак,
Вагура, Уаки, Мендука, Мигуэль и Арасибо,  а  рядом,  чуть  в  стороне,  -
Симара. Фуюди как переводчик встал рядом со мной.
     Из каюты на палубу вывели заложников.  Надо было видеть гневные  лица
Хендриха Рейната и Лоренса Зеегелаара, когда  им  велено  было  стоять,  а
женщинам и детям разрешили сесть на палубу.
     - Мы тоже стоим! - миролюбиво заметил Фуюди, показывая на себя и всех
остальных.
     - Я пригласил вас, - начал я, -  чтобы  внести  ясность  в  некоторые
вопросы, непосредственно вас касающиеся.  Итак, первое: все вы, двенадцать
человек, мужчины, женщины и дети, являетесь нашими пленниками-заложниками,
и вам ничто не  угрожает,  если  вы  будете  вести  себя  благоразумно,  а
колониальные власти в столице не проявят безразличия к вашим жизням...
     Хендрих  Рейнат,  отличавшийся  непомерной  спесью    я    врожденной
грубостью, вскипел от бешенства.
     -  Я  протестую  против  насилия!  -  вскричал  он,   теряя    всякое
самообладание. - Негодяй! Тебя ждет за это виселица!
     - Вполне возможно,  но  в  таком  случае  прежде  лишатся  жизни  все
заложники.
     - Подлец! Я свободный гражданин...
     - Минхер Рейнат! Еще одно оскорбление,  и  вы  будете  наказаны,  как
непослушный мальчишка...
     Рейнат побагровел, но счел за благо умолкнуть.
     - Надеюсь  на  ваше  благоразумие  и  трезвый  подход  к  сложившейся
ситуации, - продолжал я. - А сейчас  попрошу  кратко  рассказать  о  себе.
Господин Лоренс Зеегелаар, где и когда вы родились?
     - В Амстердаме, в 1693 году.
     Ему было тридцать пять лет.  Никаких школ он не кончал.  Отец  его  -
купец и единственный учитель - послал  его  в  Гвиану  заложить  плантацию
сахарного тростника.
     Хендрих Рейнат, сорока лет, точно так же не имел образования и вообще
каких-либо  признаков  принадлежности  к  цивилизованной  нации.    Алчное
стремление  к  обогащению  на  плантациях  сахарного  тростника  за   счет
чудовищной эксплуатации рабов с помощью кнута, террора и пыток -  вот  его
единственный принцип и жизненное кредо.
     - Все системы  колониального  угнетения  позорны  и  унизительны  для
человека,  -  прервал  я  разглагольствования  плантаторов,  -  но   ваша,
голландская, - самая гнусная и бесчеловечная  из  всех:  она  основана  на
беспощадной, изуверской эксплуатации раба,  который  после  двух-трех  лет
изнурительного труда вышвыривается  вами  как  ненужная  тряпка,  если  не