множество  других  ее  соотечественников  на  плантациях   Гвианы,    была
голландкой,  но  как  же  разительно  отличалась  от  них  совсем    иным,
удивительно  мягким  и  человечным  выражением  лица!  В   лицах    других
голландцев, не только мужчин, но и женщин, а часто даже и детей, сквозило,
как правило, что-то на редкость жестокое, грозно-властное,  более  того  -
безжалостное, а часто и попросту свирепое.  У нее же, у этой  Моники,  все
было совсем иным: лицо приветливое,  глаза  лучились  добротой,  и,  кроме
того, она была красивой, очень красивой.  В этой  голландской  Гвиане  мне
довелось  быть  свидетелем  столь  ужасных  сцен,  видеть  столько   злых,
безжалостных и беспощадных глаз, что эта необыкновенная Моника  показалась
мне выходцем из каких-то иных земель, из какого-то совсем  иного,  лучшего
мира.
     - Фуюди, черт побери! - воскликнул я. - Неужто  она,  эта  Моника,  и
впрямь голландка? Спроси!
     Фуюди перебросился несколькими словами с плантатором, потом  с  самой
Моникой и заявил, что да, она действительно чистокровная голландка.
     Воистину плантация Вольвегат была необычной, а  ее  владелец,  минхер
Риддербок, выглядел менее жестоким, чем другие голландские  плантаторы,  с
которыми мне до сих пор приходилось сталкиваться.  И  надзиратели  у  него
были получше.  Во всяком случае, почти все рабы выразили желание  остаться
на плантации, и только человек двадцать - пятая часть всех  невольников  -
решили присоединиться к группе Мартина и пробираться с ним сквозь  джунгли
к свободным джукам, на реку Бербис.
     Посовещавшись накоротке со своими друзьями, я готов был  к  беседе  с
плантатором, его семьей, надзирателями и стражей.
     - Принимая во внимание желание большинства рабов Вольвегат, -  заявил
я, - мы решили согласиться  с  их  просьбой  плантацию  не  уничтожать,  а
персоналу даровать жизнь.  Но вплоть до  особого  распоряжения  никому  не
разрешается  покидать  Вольвегат.  Всякий  ушедший  с  нее    будет    без
предупреждения убит на месте  нашими  патрулями.  По  просьбе  большинства
рабов минхеру Риддербоку и его супруге разрешается остаться в  Вольвегате,
а в качестве заложников мы возьмем  с  собой  только  его  детей,  опекать
которых будет голландка Моника. По нашей вине с их голов не упадет ни один
волос, разве что по вине плантатора или колониальных властей столицы...
     В ответ жена плантатора разразилась потоком протестующих стенаний, но
я довольно резко оборвал ее.  Дав  знак  Уаки  собрать  оружие,  брошенное
стражей на пол веранды, я суровым взглядом окинул плантатора и,  сдерживая
гнев, проговорил:
     - Мне стало известно, что на плантации  Вольвегат  в  качестве  рабов
содержится более двадцати индейцев, силой уведенных из племени макуши. Так
ли это?
     Вопрос был праздный, поскольку  факт  этот  не  вызывал  сомнений,  и
плантатор не мог его отрицать, а потому растерянно молчал.
     - Так ли это? - повторил я громче.
     - Так! - испуганно выдавил из себя плантатор.
     И тут на помощь ему решил  прийти  управляющий.  Резко,  чуть  ли  не
гневно, как человек, которого незаслуженно обидели, он вскрикнул:
     - Мы купили их законно и недешево за них заплатили!
     - Ах так! У кого же вы их купили?
     - У карибов...
     - Ага, у карибов, у этих  отъявленных  разбойников  и  ловцов  живого
товара! Ваше имя?
     - Ван Пиир, управляющий плантации Вольвегат. Все покупают пленников у
карибов! - добавил он с вызовом в голосе.
     - На ком лежит вина за покупку макуши - на вас или на вашем хозяине?
     - Я убедил минхера Риддербока купить макуши! -  ничуть  не  смущаясь,
самоуверенно и даже надменно ответил ван Пиир.
     - Я - Белый Ягуар, друг и  защитник  мирных  индейцев.  Я  освобождаю
макуши, а вы, господин ван Пиир, отправитесь в качестве нашего пленника на
реку Бербис к тамошним джукам!
     Протесты,  возмущение  и  даже   открытое    сопротивление    наглого
управляющего ни к чему не привели. Два аравака схватили ван Пиира и крепко
связали ему руки за спиной.  Мартину я поручил доставить его на  Бербис  и
там сдать кому надо.  Я попросил Мартина включить  в  свою  группу  и  тех
двадцать  невольников  ц  невольниц,  которые  не  захотели  остаться    в
Вольвегате.
     Освобожденным макуши мы роздали оружие  и  боеприпасы,  отобранные  у
стражников плантации, и две отличные лодки, пожелав им поскорее  добраться
до родных мест на реке Бурро-Бурро в саваннах Рупунуни.  Остальные  лодки,
принадлежавшие Вольвегату, мы забрали  себе.  Попрощавшись  с  плантатором
Риддербоком и его женой и еще раз заверив их в полной безопасности детей и
гувернантки Моники, мы, не теряя  более  времени,  поспешили  в  Бленхейм.
Здесь все оказалось в порядке: несколько сот освобожденных  негров,  щедро
снабженных провизией и, что еще важнее, большим количеством  оружия,  были
уже готовы в путь на восток, к реке Бербис, под руководством Мартина. Было
отрадно видеть, с какой радостью и  надеждой  отправлялись  они  навстречу
новой жизни.
     Солнце клонилось к западу - самое время нам покинуть эти окрестности.
Пепелища двух плантаций были  грозным  предостережением  и  свидетельством
бесчеловечной колониальной политики голландцев в Гвиане.