| |
виселицы, не то орудия для пыток, а тут же рядом рыжебородый
голландец-костоправ раскладывал на отдельном столике свои инструменты:
устрашающего вида щипцы, пилы, ножи, топор. На площади стали собираться
белые жители городка со всей своей службой обоего пола: неграми, мулатами,
индейцами. Собрался почти весь город. Под охраной вооруженной стражи
привели группы рабов с близлежащих плантаций, чтобы они своими глазами
могли убедиться, какая судьба постигнет беглецов.
Мне, как белолицему чужеземцу, к тому же в мундире капитана, и всей
моей "свите" были предоставлены своего рода почетные места неподалеку от
судейского стола. А лично мне был даже дан табурет. Не очень-то приятно
было наблюдать, как жители городка пялили на меня глаза, словно на
какое-то диво, и шушукались меж собой, одни с иронией на лицах, другие
скорее с любопытством.
Наконец в сопровождении тюремной стражи подвели "подсудимых", причем
самых старших из них, признанных, вероятно, зачинщиками, сразу же
привязали к кольям, а тех, кто помоложе, выстроили в шеренгу. Все они были
ужасно истощены, кости просвечивали сквозь кожу, глаза запали.
Под громкий бой барабанов явились судьи. Их было восемь: все, как
один, почтенные горожане, надменные, исполненные чувствами собственного
достоинства, самоуверенности и святой своей правоты.
И какими же перед ликом этой добропорядочности столпов колонии
омерзительными ничтожествами выглядят жалкие бездельники, бегущие от труда
и тем самым посягающие на святая святых - законы, установленные богом и
колонией!
Во всяком случае, в таких или примерно в таких выражениях представил
дело общественный обвинитель, и за время, не большее, чем нужно, чтобы
исполнить "Славься, дева Мария", суд единогласно вынес приговор: смерти
под пытками предводителю, отсечение правой ноги пяти беглецам (руками они
смогут работать и дальше), остальным - по триста ударов плетью, если
выдержат.
К исполнению приговора приступили тут же на месте под бешеное
неистовство и восторги толпы.
- Ягуар! - шепнула мне побледневшая от омерзения Симара. - На это
невозможно смотреть! Они же настоящие чудовища!
- Д-а, ты права, они - чудовища! Но стисни зубы и будь сильной! -
ответил я ей тихо на ухо.
Когда весь этот ужас, истязания и пытки наконец закончились, судьи
поднялись со своих мест и стали прощаться друг с другом, обмениваясь
изысканными поклонами, как люди, с достоинством исполнившие свой долг. А
затем спокойно разошлись по домам. Тогда же двинулись в путь и мы.
По возвращении на шхуну Арнак, редко терявший самообладание, яростно
выкрикнул:
- Карибы! Это они выловили негров! На них пала кровь несчастных!
Смерть карибам!..
Все горячо его поддержали.
Как же могло случиться, что такие великие и славные мастера, гении
живописи, как Рубенс и Рембрандт, тоже были голландцами, а их
соотечественники в Гвиане оказались способны на столь чудовищные
жестокости?! Как могло случиться, что славный Эразм Роттердамский, великий
гуманист, мыслитель и борец за человеческое совершенство, тоже был
голландцем, как и эти утратившие всякий человеческий облик голландские
колонизаторы?!
"КАРИБЫ ХОТЯТ ВОЙНЫ!"
В день зверской экзекуции над неграми и в последующие дни вся наша
шхуна буквально кипела от гнева и возмущения. Надо сказать, в Южной
Америке индейцы и негры обычно не питали друг к другу особой симпатии, но
у нас на Ориноко среди араваков было иначе. Тут общие радости и беды еще
со времен рабства на острове Маргариты связали араваков настоящей прочной
дружбой с негром Мигуэлем и его товарищами. Именно оттого наши индейцы так
близко приняли к сердцу мучения негров, подвергнутых пыткам, и всей душой
возненавидели голландцев. Но, пожалуй, чувством еще большего негодования
прониклись они к карибам за то, что те устраивали охоту на беглых негров и
выдавали несчастных на растерзание безжалостным палачам.
- Эх, жалко! - досадовал Вагура. - Жалко, что тогда на дороге в
джунглях мы упустили удобный случай. Надо было бы нам ударить, перебить
карибов, а негров освободить.
- Кто же знал, что невольников постигнет такая судьба, - резонно
возразил кто-то.
- Но теперь мы знаем, - раздались другие голоса, слившиеся в
возмущенный хор.
Когда шум на минуту смолк, я спросил:
- Чего вы, собственно, хотите? Начать войну? Так не годится! Мы -
мирные индейцы!
- Белый Ягуар! - с укором в голосе отозвался, как всегда, горячий
Уаки. - Почему не годится? Ведь это ты научил нас драться с оружием в
руках и бороться за справедливость против всякого зла!
- Не забывайте, - возразил я, - что мы здесь - гости...
|
|
