бы весьма признателен за гарантии полной  безопасности  для  меня  и  моих
людей. Их семьдесят человек, в том числе четыре негра.
     Снайдерханс обменялся  с  секретарем  понимающим  взглядом  и  учтиво
ответил, что охотно это сделает.  Все власти колонии будут соответствующим
образом проинформированы, а как только  генеральный  директор  вернется  в
столицу, меня незамедлительно поставят об этом в известность.
     Затем я попрощался, сердечно пожав им руки. Хозяева были встревожены,
а ладони их влажны от холодного пота.


                         "ТЫ - СКОТИНА, КАПИТАН!"

     На обратном пути в порт тут и  там  нам  встречались  индейцы  разных
гвианских племен, в том числе недоброй славы карибы.  Их легко можно  было
узнать по небольшим пучкам белого пуха, приклеенного ко  лбу  воинов,  Это
был пух королевского грифа, птицы необычайно красивой и  гордой,  по  духу
близкой надменным карибам.
     Карибы, как  союзники  голландцев,  держались  спесиво  и,  казалось,
чувствовали себя властителями всех гвианских земель. Заносчивые и злобные,
они и мне едва уступали  дорогу,  а  уж  мой  эскорт  из  араваков  вообще
заставляли сходить с тротуара.  Но тем не менее я  строго  запретил  своим
друзьям затевать с ними ссоры.
     На шхуне все было спокойно.
     В Нью-Кийковерале, как всегда и везде, мы спали под открытым небом  в
гамаках, привязанных к бортам корабля, и раздетыми, так же как и  днем,  в
одних набедренных повязках.  Лишь  кое-кто  слегка  прикрывался  одеялами,
дарованными нам испанцами.
     Трудно описать нашу  горькую  досаду,  когда  утром  следующего  дня,
проснувшись, мы обнаружили на палубе  лужи  крови,  а  в  теле  испытывали
слабость и полное нежелание двигаться: последствия большой  потери  крови.
Это потрудились вампиры,  омерзительные летучие мыши-кровопийцы,  напавшие
на нас ночью и притом так незаметно и неощутимо, что жертвы даже ничего не
почувствовали.
     Единственным спасением от этих тварей, когда  нельзя  было,  опасаясь
пожара  на  шхуне,  разводить  костры,  оставалось  как   можно    плотнее
укутываться в одеяло.  Но как тут  было  укутываться,  когда  в  жаркой  и
влажной духоте  ночи  мы  и  без  того,  как  в  адском  котле,  буквально
обливались потом?!
     Одним  словом,  это  была  докучливая  неприятность,  а  пострадавшие
лишались сил по меньшей мере на сутки, а чаще всего и на больший срок.
     Следующий день надолго  врезался  мне  в  память.  Из  Африки  прибыл
корабль с невольниками.  Это было английское судно  "Добрая  надежда"  под
гордым флагом "Юнион Джек" с портом приписки в Ливерпуле.  Команда на  нем
была английская, все как на подбор - крепкие, молодые и... бородатые.
     Еще до того, как корабль пришвартовался к причалу, на  набережную  из
города стеклась разряженная толпа - десятка два напыщенных голландцев. Все
это были или местные купцы, или приехавшие из окрестностей плантаторы; все
в пышных одеждах, важные и чванливые. Вокруг них вились толпы слуг, разных
чиновников и прихлебателей.  Кое-кто явился с семьями:  жены,  как  видно,
тоже интересовались черным товаром.  В толпе царила атмосфера  оживленного
ожидания; порой тут и там раздавались взрывы веселого смеха.
     Завидя это ликующее сборище, я с группой своих друзей подошел ближе и
смешался с толпой.  Сошедший с судна на берег английский  капитан,  увидев
меня и угадав по мундиру своего соотечественника, несказанно обрадовался и
спешным шагом подошел ко мне. Это был субъект лет пятидесяти, с развязными
манерами и грубой речью. Пожимая мне руку, он зычно рявкнул:
     - Приветствую славного сына моей родины в этой поганой стране! Откуда
тебя, сэр, занесло в это дрянное захолустье?
     - Сначала из Вирджинии, а потом уж с Ориноко...
     - И что загнало сюда твою милость? Торговля?
     - Нет. Дружба с индейцами.
     - Ха-ха-ха! Разрази меня  гром,  это  интересно!  Позволь  пригласить
тебя, сэр,  на  стаканчик  виски  после  того,  как  я  выпотрошу  эту,  с
позволения сказать, шайку минхеров.
     Проговорив это, он поспешно  удалился,  поскольку  с  корабля  начали
выпускать первых невольников.
     Боже милостивый, какое же ужасное зрелище они собой являли! С корабля
их не выпускали, а буквально пинками  сталкивали.  Это  были  не  люди,  а
какие-то жалкие их подобия, настолько истощенные, что некоторые из них  не
в силах были держаться на ногах и ползли на четвереньках.  Это были  живые
трупы, одна кожа и кости.
     От истощения и болезней кожа на телах негров из черной стала какой-то
серой, словно покрытой плесенью.  Почти пять месяцев они лежали вповалку в
трюмах корабля, закованные в  кандалы;  тела  их  были  покрыты  ранами  и
язвами, лица ужасны, в глазах - безумный ужас.  Те немногие, что  нашли  в
себе силы сойти на берег  самостоятельно,  оглушенные  свежим  воздухом  и
солнцем, шатались словно пьяные, а некоторые прямо тут же валились  с  ног
на землю.
     - Ваша милость, вы смотрите на них с ужасом и скорбью! - по-английски
обратился ко мне с сардонической  усмешкой  стоявший  рядом  голландец.  -