– Дай мне зеркало, – прошептала она.

– Зачем тебе зеркало? – спросил я. – Отдохни, Пат. Я думаю, что теперь уже 
пойдет на поправку. У тебя почти нет жара.

– Нет, – прошептала она своим надломленным, словно перегоревшим голосом. – Дай 
мне зеркало.

Я обошел кровать, снял со стены зеркало и уронил его. Оно разбилось.

– Прости, пожалуйста, – проговорил я. – Экой я увалень. Вот упало – и вдребезги.


– У меня в сумочке есть еще одно, Робби.

Это было маленькое зеркальце из хромированного никеля. Я мазнул по нему рукой, 
чтоб заслепить хоть немного, и подал Пат. Она с трудом протерла его и 
напряженно разглядывала себя.

– Ты должен уехать, милый, – прошептала она.

– Почему? Разве ты меня больше не любишь?

Ты не должен больше смотреть на меня. Ведь это уже не я.

Я отнял у нее зеркальце:

– Эти металлические штуки ни к черту не годятся. Посмотри, как я в нем выгляжу. 
Бледный и тощий. А ведь я-то загорелый крепыш. Эта штука вся сморщенная.

– Ты должен помнить меня другой, – шептала она. – Уезжай, милый. Я уж сама 
справлюсь с этим.

Я успокоил ее. Она снова потребовала зеркальце и свою сумочку. Потом стала 
пудриться, – бледное истощенное лицо, потрескавшиеся губы, глубокие коричневые 
впадины у глаз. – Вот хоть немного, милый, – сказала она и попыталась 
улыбнуться. – Ты не должен видеть меня некрасивой.

– Ты можешь делать все, что хочешь, – сказал я. – Ты никогда не будешь 
некрасивой. Для меня ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.

Я отнял у нее зеркальце и пудреницу и осторожно положил обе руки ей под голову. 
Несколько минут спустя она беспокойно задвигалась.

– Что с тобой, Пат? – спросил я.

– Слишком громко тикают, – прошептала она.

– Мои часы?

Она кивнула:

– Они так грохочут.

Я снял часы с руки.

Она испуганно посмотрела на секундную стрелку.

– Убери их.

Я швырнул часы об стенку:

– Вот, теперь они больше не будут тикать. Теперь время остановилось. Мы его 
разорвали пополам. Теперь существуем только мы вдвоем. Только мы вдвоем – ты и 
я – и больше нет никого.

Она поглядела на меня. Глаза были очень большими.

– Милый, – прошептала она.

Я не мог вынести ее взгляд. Он возникал где-то далеко и пронизывал меня, 
устремленный в неведомое.

– Дружище, – бормотал я. – Мой любимый, храбрый старый дружище.

* * *


Она умерла в последний час ночи, еще до того, как начался рассвет. Она умирала