– Любимый, – сказала она очень тихо и нежно. – Я просто больше не могла!




XXVI


Я вышел из кабинета главного врача, Кестер ждал в ресторане. Увидя меня, он 
встал. Мы вышли и сели на скамье перед санаторием.

– Плохи дела, Отто, – сказал я. – Еще хуже, чем я опасался.

Шумная группа лыжников прошла вплотную мимо нас. Среди них было несколько 
женщин с широкими белозубыми улыбками на здоровых загорелых лицах, густо 
смазанных кремом. Они кричали о том, что голодны, как волки.

Мы подождали, пока они прошли.

– И вот такие, конечно, живут, – сказал я. – Живут и здоровы до мозга костей. 
Эх, до чего же все омерзительно.

– Ты говорил с главным врачом? – спросил Кестер.

– Да. Его объяснения были очень туманны, со множеством оговорок. Но вывод ясен 
– наступило ухудшение. Впрочем, он утверждает, что стало лучше.

– Не понимаю.

– Он утверждает, что, если бы она оставалась внизу, давно уже не было бы 
никакой надежды. А здесь процесс развивается медленнее. Вот это он и называет 
улучшением.

Кестер чертил каблуками по слежавшемуся снегу. Потом он поднял голову:

– Значит, у него есть надежда?

– Врач всегда надеется, такова уж его профессия. Но у меня очень мало осталось 
надежд. Я спросил его, сделал ли он вдувание, он сказал, что сейчас уже нельзя. 
Ей уже делали несколько лет тому назад. Теперь поражены оба легких. Эх, будь 
все проклято, Отто!

Старуха в стоптанных галошах остановилась перед нашей скамьей. У нее было синее 
тощее лицо и потухшие глаза графитного цвета, казавшиеся слепыми. Шея была 
обернута старомодным боа из перьев. Она медленно подняла лорнетку и поглядела 
на нас. Потом побрела дальше.

– Отвратительное привидение.

– Что он еще говорил? – спросил Кестер.

– Он объяснял мне вероятные причины заболевания. У него было много пациентов 
такого же возраста. Все это, мол, последствия войны. Недоедание в детские и 
юношеские годы. Но какое мне дело до всего этого? Она должна выздороветь. – Я 
поглядел на Кестера. – Разумеется, врач сказал мне, что видел много чудес. Что 
именно при этом заболевании процесс иногда внезапно прекращается, начинается 
обызвествление, и тогда выздоравливают даже в самых безнадежных случаях. Жаффе 
говорил то же самое. Но я не верю в чудеса.

Кестер не отвечал. Мы продолжали молча сидеть рядом. О чем мы еще могли 
говорить? Мы слишком многое испытали вместе, чтобы стараться утешать друг друга.


– Она не должна ничего замечать, Робби, – сказал наконец Кестер.

– Разумеется, – отвечал я.

Я ни о чем не думал; я даже не чувствовал отчаяния, я совершенно отупел. Все во 
мне было серым и мертвым.

Мы сидели, ожидая Пат.

– Вот она, – сказал Кестер.

– Да, – сказал я и встал.

– Алло? – Пат подошла к нам. Она слегка пошатывалась и смеялась. – Я немного 
пьяна. От солнца. Каждый раз, как полежу на солнце, я качаюсь, точно старый 
моряк.