– Как же я его тогда удержу? Дорога мокрая.

– Сам сообразишь. Перед поворотами переключай на третью скорость и не сбавляй 
газ.

Мотор загремел еще сильней. Воздух бил мне в лицо. Я пригнулся за ветровым 
щитком. И будто провалился в грохот двигателя, машина и тело слились в одном 
напряжении, в одной высокой вибрации, я ощутил под ногами колеса, я ощущал 
бетон шоссе, скорость… И вдруг, словно от толчка, все во мне стало на место. 
Ночь завывала и свистела, вышибая из меня все постороннее, мои губы плотно 
сомкнулись, руки сжались, как тиски, и я весь превратился в движение, в бешеную 
скорость, я был в беспамятстве и в то же время предельно внимателен.

На каком-то повороте задние колеса машины занесло. Я несколько раз резко рванул 
руль в противоположную сторону и снова дал газ. На мгновение устойчивость 
исчезла, словно мы повисли в корзине воздушного шара, но потом колеса опять 
прочно сцепились с полотном дороги.

– Хорошо, – сказал Кестер.

– Мокрые листья, – объяснил я. По телу пробежала теплая волна, и я почувствовал 
облегчение, как это бывает всегда, когда проходит опасность.

Кестер кивнул:

– Осенью на лесных поворотах всегда такая чертовщина. Хочешь закурить?

– Да, – сказал я.

Мы остановились и закурили.

– Теперь можно повернуть обратно, – сказал Кестер.

Мы приехали в город, и я вышел из машины.

– Хорошо, что прокатились, Отто. Теперь я в норме.

– В следующий раз покажу тебе другую технику езды на поворотах, – сказал он. – 
Резкий поворот руля при одновременном торможении. Но это когда дорога посуше.

– Ладно, Отто. Доброй ночи.

– Доброй ночи, Робби.

«Карл» умчался. Я вошел в дом. Я был совершенно измотан, но спокоен. Моя печаль 
рассеялась.




XXIII


В начале ноября мы продали ситроэн. На вырученные деньги можно было еще 
некоторое время содержать мастерскую, но наше положение ухудшалось с каждой 
неделей. На зиму владельцы автомобилей ставили свои машины в гаражи, чтобы 
экономить на бензине и налогах. Ремонтных работ становилось все меньше. Правда, 
мы кое-как перебивались выручкой от такси, но скудного заработка не хватало на 
троих, и поэтому я очень обрадовался, когда хозяин «Интернационаля» предложил 
мне, начиная с декабря, снова играть у него каждый вечер на пианино. В 
последнее время ему повезло: союз скотопромышленников проводил свои 
еженедельные встречи в одной из задних комнат «Интернационаля»: примеру 
скотопромышленников последовал союз торговцев лошадьми и наконец «Общество 
борьбы за кремацию во имя общественной пользы». Таким образом, я мог 
предоставить такси Ленцу и Кестеру. Меня это вполне устраивало еще и потому, 
что по вечерам я часто не знал, куда деваться.

Пат писала регулярно. Я ждал ее писем, но я не мог себе представить, как она 
живет, и иногда, в мрачные и слякотные декабрьские дни, когда даже в полдень не 
бывало по-настоящему светло, я думал, что она давнымдавно ускользнула от меня, 
что все прошло. Мне казалось, что со времени нашей разлуки прошла целая 
вечность, и тогда я не верил, что Пат вернется. Потом наступали вечера, полные 
тягостной, дикой тоски, и тут уж ничего не оставалось – я просиживал ночи 
напролет в обществе проституток и скотопромышленников и пил с ними.

Владелец «Интернационаля» получил разрешение не закрывать свое кафе в сочельник.
 Холостяки всех союзов устраивали большой вечер. Председатель союза 
скотопромышленников, свиноторговец Стефан Григоляйт, пожертвовал для праздника 
двух молочных поросят и много свиных ножек. Григоляйт был уже два года вдовцом.