– Может быть, – сказал я. – Мне кажется, что я недостаточно нежен. Не знаю, 
почему, но я просто не умею быть нежным. А мне бы очень хотелось…

– Тебе это не нужно, милый, я и так понимаю тебя. Но иногда все-таки хочется 
слышать такие слова.

– С сегодняшнего дня я их стану говорить всегда. Даже если самому себе буду 
казаться глупым.

– Ну уж и глупым! – ответила она. – В любви не бывает глупостей.

– Слава богу, нет, – сказал я. – А то просто страшно подумать, во что можно 
было бы превратиться.

Мы позавтракали вместе, потом Пат снова легла в постель. Так предписал Жаффе.

– Ты останешься? – спросила она, уже укрывшись одеялом.

– Если хочешь, – сказал я.

– Я бы хотела, но это необязательно…

Я подсел к ее кровати:

– Ты меня не поняла. Я просто вспомнил: раньше ты не любила, чтобы на тебя 
смотрели, когда ты спишь.

– Раньше да… но теперь я иногда боюсь… оставаться одна…

– И со мной это бывало, – сказал я. – В госпитале, после операции. Тогда я все 
боялся уснуть ночью. Все время бодрствовал и читал или думал о чем-нибудь и 
только на рассвете засыпал… Это пройдет.

Она прижалась щекой к моей руке:

– И все-таки страшно, Робби, боишься, что уже не вернешься…

– Да, – сказал я. – А потом возвращаешься, и все проходит. Ты это видишь по мне.
 Всегда возвращаешься, хотя необязательно на то же место.

– В том-то и дело, – ответила она, закрывая глаза. – Этого я тоже боюсь. Но 
ведь ты следишь за мной, правда? – Слежу, – сказал я и провел рукой по ее лбу и 
волосам, которые тоже казались мне усталыми.

Она стала дышать глубже и слегка повернулась на бок. Через, минуту она крепко 
спала.

Я опять уселся у окна и смотрел на дождь. Это был сплошной серый ливень, и наш 
дом казался островком в его мутной бесконечности. Я был встревожен. Редко 
случалось, чтобы с утра Пат была печальна. Еще на днях она была оживленной и 
радостной, и, когда проснется, может быть, все будет по-другому. Я знал – она 
много думает о своей болезни, ее состояние еще не улучшилось, – это мне сказал 
Жаффе; но на своем веку я видел столько мертвых, что любая болезнь была для 
меня все-таки жизнью и надеждой; я знал – можно умереть от ранения, этого я 
навидался, но мне всегда трудно было поверить, что болезнь, при которой человек 
с виду невредим, может оказаться опасной. Вот почему, глядя на Пат, я всегда 
быстро преодолевал тревогу и растерянность.

* * *


В дверь постучали. У порога стоял Хассе. Приложив палец к губам, я тихонько 
вышел в коридор.

– Простите меня, – с трудом вымолвил он.

– Зайдемте ко мне, – предложил я и отворил дверь своей комнаты.

Хассе остался в коридоре. Казалось, что его лицо стало меньше. Оно было бело 
как мел.

– Я только хотел вам сказать, что нам уже незачем ехать, – проговорил он, почти 
не шевеля губами.

– Вы можете войти ко мне – фройляйн Хольман спит, у меня есть время, – снова 
предложил я.

В руке у него было письмо. Он выглядел как человек, в которого только что 
выстрелили, но он еще не верит этому и не чувствует боли, он ощутил пока только 
толчок.