— Как ему удалось узнать? — удивляюсь я. — Или этот старый пьянчужка — 
ясновидящий?

Вдруг Георг начинает хохотать.

— Он же надул нас!

— Каким образом?

— Георг поднимает бутылку. На дне наклеена снаружи крошечная этикетка: И. 
Брокман, гастрономия, Мариенштрассе, 18.

— Вот жулик! — говорит Георг одобрительно. — И какое еще у него зрение!

— Что зрение! — отвечаю я. — А вот послезавтра ночью, когда он будет 
возвращаться домой и обелиска не окажется на обычном месте, он во всем 
усомнится. Его привычный мир рухнет.

— А твой разве рушится? — спрашивает Георг.

— Ежедневно, — отвечаю. — Как же иначе жить?




x x x


За два часа до отъезда мы слышим топанье, голоса, пенье. И тут же на улице 
вокальный квартет затягивает:
		О святая ночь, пролей



		Мир небесный в душу мне…








Мы подходим к окну. Внизу стоит Бодо Леддерхозе со своим певческим союзом.

— Что это значит? — спрашиваю я. — Ну-ка, Георг, зажги свет!

В матовом луче, падающем из окна на улицу, мы видим Бодо.

— Это в твою честь, — говорит Георг. — Прощальная серенада в исполнении союза. 
Не забудь, что ты тоже его член.
		Пилигриму дай покой



		И страдания исцели… —








мощно продолжают певцы. Кое-где открываются окна.

— Тише! Замолчите! — кричит старуха Конерсман. — Ведь двенадцать часов, слышите,
 вы, пьяный сброд?
		Вспыхнули ясные звезды



		В неба ночной синеве.