прозвали «Гёц фон Берлихинген — железный кулак». Быстро отстегивает он протез 
от плеча, затем берет настоящей рукой искусственную и встает на ноги.

— Дорогу! Идет Гёц! — кричу я снизу. Георг и Вилли быстро расступаются и 
пропускают Германа. Он размахивает вокруг себя протезом, точно цепом, и сразу 
же попадает в одного из вожаков. Атакующие на миг отступают, Герман врывается в 
их толпу и начинает вертеться, далеко вытянув руку с протезом, он держит его за 
плечо и стальной искусственной рукой наносит удары.

— Скорее к уборной! — кричит он при этом. — Я прикрою вас!

Герман работает искусственной рукой, и это странное зрелище. Я видел не раз, 
как успешно он сражается ею. Наши противники не видели. Они опешили и несколько 
мгновений стоят неподвижно, точно в их толпу ворвался сатана. Нам это 
замешательство на пользу. Мы пробиваемся через них и мчимся к уборной на Новом 
рынке. Пробегая мимо, я вижу, как Герман наносит здоровенный удар по орущей 
морде второго вожака.

— Скорее, Гёц — кричу я. — Беги с нами! Мы пробились!

Герман снова орудует протезом. Пустой рукав его куртки летает вокруг него, он 
делает культей судорожные движения, чтобы удержать равновесие, а два носителя 
сапог, загородившие ему дорогу, ахая и дивясь, в страхе уставились на него. 
Один получает удар в подбородок, другой, видя, что на него несется со свистом 
черная искусственная рука, верещит от ужаса и, прикрыв глаза руками, убегает 
прочь.

Мы достигли уборной — красивого квадратного здания из песчаника — и окапываемся 
на дамской половине. Ее легче защищать. В мужскую можно проникнуть сверху и 
напасть на нас с тылу, у дам окна маленькие и расположены довольно высоко.

Противники последовали за нами. Теперь их, по крайней мере, человек двадцать: 
им на помощь явились еще нацисты. Я вижу несколько мундиров навозного цвета и 
тут же замечаю, что с того края, где стоим Герман и я, они пытаются прорваться. 
Однако, невзирая на свалку, я замечаю, что сзади и к нам спешит подкрепление. 
Через секунду я вижу, как Ризенфельд сложенным вдвое портфелем, в котором, я 
надеюсь, лежат образцы гранита, лупит кого-то, а Рене де ла Тур, стащив с ноги 
ботинок на высоком каблуке и схватив его за шнуровку, намеревается драться 
каблуком.

Но в ту минуту, когда я смотрю на это, какой-то молодчик с разбегу бьет меня 
головой под ложечку, так что воздух, чем-то хрястнув, вылетает у меня изо рта. 
Я отбиваюсь слабо, но с яростью, и вдруг у меня возникает ощущение, что все это 
мне уже знакомо. Я автоматически поднимаю колено, так как жду, что этот баран 
снова меня боднет. Одновременно я вижу картину, которая в данной ситуации 
кажется мне одной из самых прекрасных: Лиза, словно Ника Самофракийская, мчится 
к нам через рынок, рядом с нею Бодо Леддерхозе, а за ним весь его певческий 
союз. В ту же секунду я ощущаю новый удар барана, но портфель Ризенфельда, 
словно желтый флаг, опускается на него. Вместе с тем Рене де ла Тур с размаху 
бьет куда-то вниз, и баран испускает вопль. Рене кричит подчеркнуто 
генеральским голосом:

— Смирно, негодяи!

Часть агрессоров невольно вздрагивает. Затем в бой вступают члены певческого 
союза — и мы свободны.




x x x


Я выпрямляюсь. Вдруг стало тихо. Агрессоры бежали. Они утаскивают с собою своих 
раненых. Герман Лотц возвращается. Он, как центавр, догнал бегущего противника 
и наградил кого-то еще одной железной оплеухой. Наш урон не очень велик. У меня 
на голове шишка с добрую грушу и ощущение, что сломана рука. Но она не сломана. 
Кроме того, меня тошнит. Я слишком много выпил, чтобы боданье в живот могло 
доставить мне удовольствие. И снова меня мучит воспоминание о чем-то, чего я не 
могу вспомнить. Что же это все-таки?

— Если бы я мог глотнуть водки, — говорю я.

— И получишь ее, — отвечает Бодо Леддерхозе. — Только уйдем скорей отсюда, пока 
не явилась полиция.

В этот миг раздается звонкий шлепок. Удивленные, мы оборачиваемся. Лиза кого-то 
ударила.

— Пьяница проклятый! — спокойно говорит она. — Вот как ты заботишься о доме и о