мертвый.

— Если уж хочешь сентиментальничать, так делай это по-настоящему. Принеси 
бутылку того вина, в котором ты ему всегда отказывал.

— Иоганнисбергер? Да, хорошо. — Эдуард торопливо встает и уходит, переваливаясь.


— Мне кажется, он искренне огорчен, — говорит Георг.

— Чувствует искреннее огорчение и искреннее облегчение.

— Я это и имею в виду. Большего, как правило, и требовать нельзя.

Мы сидим молча.

— За несколько мгновений произошло немало, верно? — говорю я наконец.

Георг смотрит на меня.

— Твое здоровье! Ведь когда-нибудь ты все равно уехал бы! А Валентин? Он прожил 
на несколько лет больше, чем можно было предполагать в тысяча девятьсот 
семнадцатом году.

— Все мы прожили больше.

— Да, и мы должны были бы эти годы использовать.

— А разве мы этого не делаем?

Георг смеется.

— Используем в те минуты, когда не хотим ничего другого, кроме того, что делаем.


Я отдаю честь.

— Значит, я эти годы никак не использовал. А ты?

Он щурится.

— Пойдем, смоемся отсюда до того, как Эдуард возвратится. К черту его вино!




x x x


— Нежная, — шепчу я в темноте, повернувшись к стене. — Нежная и дикая, мимоза и 
хлыст, как безумен я был, желая владеть тобой! Разве ветер запрешь? Чем он 
станет? Затхлым воздухом. Иди, иди своим путем, ходи по театрам и концертам, 
пусть твоим мужем станет офицер запаса, директор банка или инфляционный герой, 
иди, юность, ибо ты покидаешь только того, кто хочет тебя покинуть, ты — знамя, 
которое трепещет, но не дается в руки, ты — парус в синеве небес, фата-моргана, 
игра пестрых слов, иди, Изабелла, иди, моя запоздавшая, настигнутая, из 
довоенных лет пришедшая, слишком много узнавшая, не по годам умудренная юность, 
уходите вы обе, и я уйду, нам не за что упрекать друг друга, и хоть разойдемся 
мы в разные стороны, но и это только так кажется, ведь смерть не обманешь, ее 
только можно выдержать. Прощай! Каждый день какая-то часть нас самих умирает, 
но и каждый день мы живем немного дольше, вы мне это открыли, и я не забуду, 
что нет уничтожения, и тот, кто ничего не хочет удержать, владеет всем; 
прощайте, целую вас моими пустыми губами, сжимаю вас в объятиях, которые не 
смогли вас удержать, прощайте, прощайте, вы, живущие во мне до тех пор, пока я 
вас не забуду…

Я держу в руке бутылку водки и сижу на последней скамье в аллее, откуда видны 
все корпуса лечебницы. В кармане у меня хрустит чек на твердую валюту: на 
тридцать полноценных швейцарских франков. Чудеса не прекращаются: швейцарская 
газета, которую я уже два года бомбардирую своими стихами, в припадке безумия 
приняла один и сейчас же прислала мне чек. Я уже заходил в банк — все в порядке.
 Управляющий банком немедленно предложил мне оплатить этот чек черными марками. 
Я ношу чек в нагрудном кармане, возле сердца. Он опоздал на несколько дней. Я 
смог бы тогда купить на него новый костюм и белую рубашку, иметь элегантную 
внешность и в таком виде предстать перед дамами Терговен. Но я уезжаю! 
Посвистывает декабрьский ветер, чек похрустывает, я сижу здесь, внизу, на 
скамейке в воображаемом смокинге и лакированных туфлях, которые мне обещал Карл 
Бриль, хвалю Господа и обожаю тебя, Изабелла! В боковом кармане у меня небрежно 
засунутый тончайший батистовый платок, я — путешествующий капиталист, «Красная 
мельница» у моих ног; если захочу, в моей руке блеснет шампанское бесстрашных