— Нам? Почему нам? — спрашивает Ризенфельд.

— Отдельного человека спасти нельзя, — отвечает Георг с полным самообладанием.
 — С ним всегда связано несколько других.

Трудная минута миновала. Я с благодарностью смотрю на Георга. Я его предал, 
оттого что не мог не предать, и он это понимает. Он ведь остается здесь.

— Ты приедешь ко мне в гости, — говорю я. — И тогда я познакомлю тебя с 
берлинскими светскими дамами и знаменитыми актрисами.

— Все это мечты, молодые люди, — обращается ко мне Ризенфельд. — А где же 
вино? — спрашивает он. — Ведь я только что спас вам жизнь.

— Трудно сказать, кто кого тут спас.

— Каждый когда-нибудь кого-то спасает, — замечает Георг. — Так же как он всегда 
кого-то убивает. Даже если и не догадывается об этом.




x x x


Вино стоит на столе. К нам подходит Эдуард. Он бледен и расстроен.

— Дайте и мне стакан.

— Исчезни! — восклицаю я. — Лизоблюд! Мы и одни выпьем это вино.

— Не потому. Пусть бутылку запишут на меня. Я оплачу ее. Но поделитесь со мной. 
Мне необходимо что-нибудь выпить.

— Ты хочешь угостить нас этой бутылкой? Подумай, что ты говоришь!

— То, что сказал! Валентин умер, — заявляет Эдуард.

— Валентин? Что с ним случилось?

— Паралич сердца. Мне только что сообщили по телефону.

Он тянется к стакану с вином.

— И ты хочешь по этому случаю выпить, негодяй? — с гневом восклицаю я. — 
Отделался от него?

— Клянусь вам, нет! Не поэтому. Ведь он же спас мне жизнь.

— Как? — спрашивает Ризенфельд. — Вам тоже?

— Конечно, мне, а то кому же?

— Что это? — удивляется Ризенфельд. — Разве мы клуб спасателей жизни?

— Такое уж время, — отвечает Георг. — За эти годы жизнь многих была спасена. А 
многих — не была.

Я с удивлением смотрю на Эдуарда. У него в самом деле слезы на глазах, но кто 
его знает, искренне ли это.

— Я тебе не верю, — заявляю я. — Это ты желал ему смерти! Сколько раз ты 
говорил об этом. Тебе хотелось сэкономить твое проклятое вино.

— Клянусь вам, нет! Мало ли что иной раз сболтнешь. Но ведь не всерьез же! — Из 
глаз Эдуарда вот-вот польются слезы. — Он спас мне жизнь.

Ризенфельд встает.

— Хватит с меня этой болтовни о спасении жизни. После обеда вы будете в 
конторе? Хорошо!

— А вы больше не посылайте цветов, Ризенфельд, — предостерегает его Георг.

Ризенфельд кивком прощается с нами и исчезает; выражение его лица трудно 
определить.

— Выпьем стакан в память Валентина, — говорит Эдуард. Его губы дрожат. — Ну кто 
бы подумал! Через всю войну прошел, а теперь вот дело секунды — и он лежит