— Рогач, — говорит Георг, — подобен съедобному домашнему животному, например 
курице или кролику: ешь с удовольствием, только когда его лично не знаешь. Но 
если вместе с ним рос, играл, баловал его и лелеял — только грубый человек 
может сделать из него жаркое. Поэтому лучше, когда ты с рогачом не знаком.

Я молча указываю на стол. Там, между образцами камней, лежит толстая красная 
конская колбаса — дар Вацека; он сегодня утром занес мне эту колбасу.

— Ты ешь ее? — спрашивает Георг.

— Разумеется. Во Франции мне приходилось есть конину и похуже. Но ты не 
уклоняйся. Вон лежит подарок Вацека. И я стою перед дилеммой.

— Она возникла только из-за твоей любви к драматическим ситуациям.

— Хорошо, — говорю я. — Допускаю. Но как-никак я тебе спас жизнь. Конерсманша 
будет шпионить и дальше. Стоит ли игра свеч?

Георг берет из шкафа бразильскую сигару.

— Вацек смотрит на тебя теперь как на собрата, — отвечает он. — Для твоей 
совести в этом конфликт?

— Нет. Он, кроме того, еще нацист. Факт, аннулирующий одностороннее братство. 
Но хватит об этом.

— Вацек и мой брат, — заявляет Георг, посылая клубы белого дыма в лицо Святой 
Катарине из раскрашенного гипса. — Дело в том, что Лиза обманывает не только 
его, но и меня.

— Ты это сейчас придумал? — удивленно восклицаю я.

— Ничуть. А откуда же иначе у нее наряды? Вацек в качестве супруга не задает 
себе этого вопроса, а я не могу не задавать.

— Ты?

— Лиза сама мне призналась, хотя я ее не спрашивал. Не желает, чтобы между нами 
был какой-нибудь обман, так она мне заявила. И она честно этого хочет, не ради 
шутки.

— А ты? Ты изменяешь ей со сказочными образами твоей фантазии и с героинями из 
твоих великосветских журналов?

— Конечно. Что значит вообще слово «изменять»? Оно обычно употребляется только 
теми, кому изменяют. Но с каких пор чувство имеет какое-либо отношение к 
морали? Разве я для того дал тебе здесь, среди чувственных образов преходящего, 
дополнительное послевоенное воспитание? Измена? Какое вульгарное название для 
тончайшей, высшей неудовлетворенности, для поисков все большего, большего…

— Спасибо! — прерываю я его. — Вон тот коротконогий, но очень крепкий мужчина с 
шишкой на лбу, который сейчас входит в ворота, только что побывавший в бане 
мясник Вацек. Он подстригся и еще благоухает одеколоном. Он хочет понравиться 
своей жене. Разве тебя это не трогает?

— Конечно; но он своей жене никогда не может понравиться.

— Почему же она тогда вышла за него?

— Она стала с тех пор на шесть лет старше. И вышла за него во время войны, 
когда очень голодала, а он раздобывал много мяса!

— Почему же она теперь от него не уйдет?

— Он грозится, что тогда уничтожит всю ее семью.

— Она сама тебе все это рассказала?

— Да.

— Боже праведный, — восклицаю я. — И ты веришь?

Георг искусно выпускает кольцо дыма.

— Когда ты, гордый циник, доживешь до моих лет, тебе, надеюсь, уже станет ясно, 
что верить не только очень удобно, но что иногда наша вера бывает даже 
оправдана.