вдове Конерсман. Его зовут Генрих Брюггеман, он агент по трудоустройству. — 
Печень и почки. Он полагает, что они лопнули.

— Так зачем же вы его тащите сюда? Почему не в Мариинскую больницу?

— Не желает он ложиться в больницу.

Появляется семейство Кнопфа. Впереди фрау Кнопф, за ней следуют три дочери; все 
четыре женщины растрепанны, заспанны, перепуганы. У Кнопфа новый приступ боли, 
и он опять испускает вой.

— А врача вызвали? — спрашивает Георг.

— Нет еще. Мы насилу его сюда доставили. Он хотел броситься в реку.

Четыре дамы Кнопф обступили фельдфебеля, точно хор плакальщиц. Генрих тоже 
подошел и как мужчину, камрада, солдата и немца старается уговорить Кнопфа 
отцепиться от обелиска и лечь в постель, тем более что обелиск под его тяжестью 
уже шатается. Не только Кнопфу грозит опасность со стороны обелиска, заявляет 
Генрих, но и фирма будет вынуждена возложить ответственность на Кнопфа, если с 
обелиском что-нибудь случится. Ведь памятник этот высечен из драгоценного, 
первоклассно отполированного гранита и при падении неизбежно будет поврежден.

Кнопф его не понимает; выкатив глаза, он издает какое-то ржание, словно лошадь, 
увидевшая призрак. Я слышу, как Георг из конторы вызывает по телефону врача. В 
белом вечернем слегка смятом атласном платье на дворе появляется Лиза. Она 
цветет здоровьем, и от нее сильно пахнет кюммелем.

— Сердечный привет от Герды, — обращается она ко мне. — Ты бы как-нибудь зашел 
к ней.

В эту минуту какая-то парочка галопом проносится между крестами и выскакивает 
за ворота. В плаще и ночной сорочке выходит Вильке; за ним следует другой 
вольнодумец, Курт Бах, он в черной пижаме и русской рубашке с поясом. Кнопф 
продолжает выть.

До больницы, к счастью, недалеко. Скоро появляется врач. Ему наспех 
рассказывают, в чем дело. Но оторвать Кнопфа от обелиска невозможно. Поэтому 
его приятели спускают ему штаны и обнажают тощий зад. Врач, который привык на 
войне к трудным ситуациям, протирает Кнопфу ягодицу ватным тампоном, 
пропитанным спиртом, дает Георгу карманный фонарик и всаживает шприц в эту ярко 
освещенную часть тела Кнопфа. Кнопф слегка повертывает голову, шумно выпускает 
воздух и, скользя вдоль обелиска, оседает на траву. Врач отскакивает, словно 
Кнопф выстрелил в него.

Кнопфа поднимают. Руками он еще цепляется за подножие обелиска; но его 
сопротивление сломлено. Я понимаю, что он ринулся к обелиску под влиянием 
охватившего его страха; ведь подле него Кнопф проводил не раз приятные и 
беззаботные минуты, не чувствуя в почках никаких колик.

Его вносят в дом.

— Этого следовало ожидать, — говорит Георг Брюггеману. — Как все произошло?

Брюггеман качает головой.

— Понятия не имею. Он держал пари с каким-то приезжим из Мюнстера и выиграл. 
Правильно угадал, какая водка — самогон, а какая — из ресторана Блюме. Приезжий 
из Мюнстера привез ее в машине. Я был свидетелем. И вот мюнстерец расстегивает 
бумажник, а Кнопф вдруг становится белым как мел и покрывается потом. И тут же 
валится наземь, крючится от боли, блюет и воет. Остальное было при вас. И 
знаете, что хуже всего? Этот тип из Мюнстера воспользовался суматохой и удрал, 
не уплатив проигранные деньги. Никто его не знает, и за всеми волнениями мы не 
догадались заметить номер машины этого жулика.

— Это, конечно, ужасно, — говорит Георг.

— Как отнестись! Судьба.

— Судьба, — вставляю я. — Если вы не хотите повредить своей судьбе, господин 
Брюггеман, не возвращайтесь обратно по Хакенштрассе. Вдова Конерсман 
контролирует там движение с помощью очень сильного карманного фонаря, которым 
она обзавелась, она вооружилась пивной бутылкой и сжимает ее в одной руке, а в 
другой держит фонарь. Верно, Лиза?

Лиза оживленно кивает.

— Полная бутылка. Если она разобьется о вашу голову, ваш пыл сразу охладится.

— Черт подери! Как же я отсюда выберусь? — восклицает Брюггеман. — Это тупик?