научиться. А кто способен?

Она шепчет мне на ухо:

— Никто.

— Никто? И ты тоже нет?

Изабелла качает головой.

— Никто, — повторяет она. — Но достаточно, если человек об этом тоскует.

Свет очень быстро меркнет. Когда-то все это уже было, думаю я, но никак не могу 
вспомнить, когда именно. Я чувствую близость Изабеллы, и вдруг — она уже в моих 
объятиях. Мы целуемся отчаянно, безумно, точно люди, которых навеки отрывают 
друг от друга.

— Я все упустил, — говорю я, задыхаясь. — Я люблю тебя, Изабелла.

— Тише, — шепчет она. — Молчи… Тусклое пятно в конце аллеи начинает рдеть. Мы 
направляемся к нему и у ворот останавливаемся. Солнце село, и поля стали 
бесцветными, зато над лесом стоит огромная заря, и кажется, что на городских 
улицах пожар.

Мы некоторое время молчим.

— Какая гордыня, — вдруг говорит Изабелла, — воображать, будто жизнь имеет 
начало и конец!

Я не сразу понимаю ее. «За нами сад уже готовится к приходу ночи; но перед нами,
 по ту сторону железной решетки, все кипит и пылает, словно происходит бурный 
алхимический процесс. Начало и конец, думаю я и вдруг понимаю, что она имела в 
виду: гордыня воображать, что можно вырезать и выделить свою маленькую жизнь из 
этого огня и кипенья и сделать наш обрывок сознания судьей ее продолжительности,
 тогда как эта жизнь — просто маленькая пушинка, которая недолгое время плавает 
в нем. Начало и конец — выдуманные слова для выдуманного понятия времени, плод 
тщеславного сознания амебы, не желающего раствориться в чем-то более великом.

— Изабелла, — говорю я. — Милая, любимая, жизнь моя! Мне кажется, я наконец 
почувствовал, что такое любовь! Это жизнь, только жизнь, высочайший взлет волны,
 тянущейся к вечернему небу, к бледнеющим звездам и к самому себе, — взлет 
всегда напрасный, ибо он — порыв смертного начала к бессмертному; но иногда 
небо склоняется навстречу такой волне, они на миг встречаются, и тогда это уже 
не закат с одной стороны и отречение — с другой, тогда уже нет и речи о 
недостатке и избытке, о подмене, совершаемой поэтами, тогда…

Я вдруг смолкаю.

— Я несу какой-то вздор, — продолжаю я, — слова льются непрерывным потоком, 
может быть, в этом есть и ложь, но ложь только потому, что сами слова лживы, 
они словно чашки, которыми хочешь вычерпать родник, — но ты поймешь меня и без 
слов, все это так ново для меня, что я еще не умею его выразить; я ведь не знал,
 что даже мое дыхание способно любить, и мои ногти, и даже моя смерть, поэтому 
— к черту вопрос о том, сколько такая любовь продлится, и смогу ли я ее 
удержать, и смогу ли ее выразить…

— Я понимаю, — говорит Изабелла.

— Понимаешь?

Она кивает с сияющим взором.

— А я уже начала тревожиться за тебя, Рудольф.

Почему бы ей тревожиться за меня, думаю я. Я же не болен.

— Тревожиться за меня? — спрашиваю я. — Почему же тревожиться?

— Да, тревожилась, — отвечает она. — Но теперь нет. Прощай, Рудольф.

Я смотрю на нее и сжимаю ее руки:

— Почему ты хочешь уйти? Я что-нибудь сказал не так?

Она качает головой и пытается высвободиться.

— Нет, да! — настаиваю я. — Не так я говорил! Пустые слова, гордыня, болтовня…

— Не губи же всего, Рудольф! Почему всякий раз, когда ты хочешь чем-нибудь 
владеть, ты губишь это, как только получил?