— Я иду с вами, — недовольно заявляет он и кладет золотую монету на стол.

Курт Бах видит ее и берет в руки.

— Вот были времена… — мечтательно начинает он.

— Значит, и для вас тоже, — замечает Георг. — Чем же они были столь 
примечательны для вас?

— Ну как же, это были времена свободного искусства! Хлеб стоил несколько 
пфеннигов, водка — пять, жизнь была полна идеалов, а если иметь в кармане 
несколько таких монет, то можно было съездить в прославленную страну Италию, не 
боясь, что, когда возвратишься, они уже ничего не будут стоить.

Бах целует орла на монете, кладет ее на стол и становится опять на десять лет 
старше. Они с Генрихом исчезают. Уходя, Генрих придает своему разжиревшему лицу 
выражение зловещей угрозы.

— Головы еще покатятся!

— Что он сказал? — удивленно спрашиваю я Георга. — Это же любимая фраза Вацека! 
Или эти два враждующих сородича побратались?

Георг задумчиво смотрит вслед Генриху.

— Может быть. Но тогда это опасно. И знаешь, что тут самое удручающее? В 1918 
году Генрих был отчаянным противником войны. Но теперь он забыл начисто обо 
всем, что побудило его к этому, и война стала для него опять веселеньким и 
освежающим приключением. — Георг сует золотую монету в карман куртки. — Все, 
что пережито и прошло, становится приключением! До чего отвратительно! И чем 
страшнее все было, тем впоследствии представляется более заманчивым. Судить о 
том, что такое война, могли бы по-настоящему только мертвые: только они одни 
узнали все до конца. — Он смотрит на меня.

— Узнали? — повторяю я. — Нет, умерли.

— Таких и тех, кто этого не забывает, немного, — продолжает он. — Наша 
проклятая память — это решето. И она хочет выжить. А выжить можно, только обо 
всем забыв.

Георг надевает шляпу.

— Пойдем, — говорит он. — Посмотрим, воспоминания о каких временах вызовет у 
Эдуарда эта золотая птица?




x x x


— Изабелла? — удивленно восклицаю я.

Она сидит на террасе флигеля для неизлечимых. В ней нет ничего похожего на то 
вздрагивающее измученное создание, каким она была в последний раз. Глаза у нее 
ясные, лицо спокойное, и она никогда еще не казалась мне такой красивой, как 
сейчас, — может быть, потому, что уж очень она другая, не такая, как в прошлый 
раз.

После полудня шел дождь, и сад сверкает влагой и солнцем. Над городом плывут 
какие-то средневековые облака синего цвета без примеси, и целые ряды окон 
превратились в зеркальные галереи. Хотя теперь день, но все равно на ней 
вечернее платье из очень мягкой черной материи и золотые туфли. На правой руке 
— браслет в виде цепочки с изумрудами. Вероятно, один браслет стоит дороже всей 
нашей фирмы, включая склад надгробий, дома и доходы за ближайшие пять лет. До 
сих пор она ни разу этой цепочки не надевала; как видно, сегодня день 
драгоценностей, говорю я себе. Сначала золотой Вильгельм Второй, потом вот это! 
Но браслет не трогает меня.

— Ты слышишь их? — спрашивает Изабелла. — Они пили много и глубоко и теперь 
сыты, спокойны и довольны. И они жужжат, как миллионы пчел.

— Кто?

— Деревья и все эти кусты. Ты слышал, как они вчера кричали, когда стояла такая 
сушь?

— Разве они могут кричать?

— Конечно. Неужели ты не слышишь?