— Ночью-то его у вас нет? Да?

— А у кого оно бывает ночью? У вас?

— Нет. Но оно может быть у ночного сторожа. Или у булочника, который ночью 
печет хлеб. Разве вам самоуважение так уж необходимо?

— Конечно. Я же человек. Только у животных да у самоубийц его нет. От одной 
этой двойственности не знаешь куда деваться. Все-таки я сегодня ночью пойду в 
ресторан Блюме. Пиво там — первый сорт.

Я бреду обратно через темный двор. На обелиске какое-то пестрое пятно. Это 
букет Лизы. Она его положила на цоколь, прежде чем отправиться в «Красную 
мельницу». Я стою в нерешительности, потом беру букет. Мысль о том, что Кнопф 
может его запакостить, все же нестерпима. Я уношу его в свою комнату и ставлю в 
терракотовую урну, которую приношу из конторы. Цветы тотчас завладевают всей 
комнатой. И вот я сижу перед бронзовыми, желтыми и белыми хризантемами, они 
пахнут землей и кладбищем, и мне чудится, будто меня уже похоронили. Но разве я 
действительно что-то не похоронил?




x x x


В полночь я уже не в силах выносить этот запах. Я вижу, как Вильке уходит, 
чтобы переждать «час духов» в ресторане, беру цветы и отношу их к нему в 
мастерскую. Дверь открыта; свет не погашен, чтобы Вильке, возвращаясь к себе, 
не боялся. На гробе великана стоит бутылка пива. Я выпиваю ее, переношу стакан 
и бутылку на подоконник и открываю окно — пусть хозяин подумает, что какому-то 
духу захотелось пить. Затем разбрасываю хризантемы от окна до недоделанного 
гроба банкира Вернера и кладу на него пачку обесцененных банкнотов по сто марок.
 Пусть Вильке вообразит себе какую-нибудь небылицу. Если гроб Вернера из-за 
всего этого не будет закончен — не беда: этот банкир, пользуясь инфляцией, 
лишил десятки мелких домовладельцев их жалкой собственности.




XX



— Хочешь увидеть одну штуку, которая волнует, почти как картина Рембрандта? — 
спрашивает Георг.

— Ну что ж, валяй.

Он вынимает из своего носового платка какой-то предмет, и тот падает со звоном 
на стол. Я не сразу различаю, что это. Растроганные, смотрим мы на него. Это 
золотая монета в двадцать марок. В последний раз я видел такую монету еще до 
войны.

— Вот было времечко! — говорю я. — Царил мир, торжествовала безопасность, за 
оскорбление его величества еще сажали в кутузку, «Стального шлема» не 
существовало, наши матери носили корсеты и блузки с высоким воротом на китовом 
усе, проценты выплачивались аккуратно, марка была неприкосновенна, как сам 
Господь Бог, и четыре раза в год люди спокойненько стригли себе купоны 
государственных займов и им выдавали стоимость в золотой валюте. Дай же 
облобызать тебя, о блистающий символ дней минувших!

Я взвешиваю на ладони золотую монету. На ней изображен Вильгельм Второй, теперь 
он живет в Голландии, пилит дрова и отращивает себе эспаньолку. На монете у 
него еще торчат лихо подкрученные усы, которые тогда назывались «Цель 
достигнута». И цель действительно была достигнута.

— Откуда это у тебя? — спрашиваю я.

— От некоей вдовы, получившей в наследство целый ящик таких монет.

— Боже милостивый! Сколько же такая монета сейчас стоит?

— Четыре миллиарда бумажных марок. Можно купить себе домик. Или десяток 
роскошных женщин. Целую неделю кутить в «Красной мельнице». Восьмимесячная 
пенсия инвалида войны.

— Хватит…

Входит Генрих Кроль в полосатых брюках с велосипедными зажимами.