— Исключено! — восклицает Ризенфельд. — Вы вообще имеете представление о том, 
сколько стоит черный шведский гранит? Его привозят из Швеции, молодой человек, 
и он не может быть оплачен векселями на немецкие марки. За него надо платить 
валютой! Шведскими кронами! У нас осталось всего несколько глыб! Для друзей. 
Последние! Это все равно что голубые бриллианты! Одну я вам дам — за вечер, 
проведенный с мадам Вацек, но две? Вы что, спятили? С таким же успехом я мог бы 
потребовать от Гинденбурга, чтобы он стал коммунистом.

— Что за мысль?

— Вот видите! Так примите от меня эту редкость и не пытайтесь вытянуть из меня 
больше, чем ваш шеф. Так как вы одновременно и посыльный, и директор конторы, 
то не ваше дело заботиться об авансе.

— Это-то, конечно, нет. Я действую из чистой любви к граниту. Притом — 
платонической. Я даже не намерен его продавать сам.

— Нет? — спрашивает Ризенфельд и наливает себе рюмку водки.

— Нет, — отвечаю я. — Дело в том, что я решил переменить профессию.

— Опять? — Ризенфельд так передвигает свое кресло, чтобы ему было видно окно 
Лизы.

— На этот раз — да.

— Опять в школьные учителя?

— Нет. Я уже не настолько наивен и не настолько самоуверен. Не посоветуете ли 
вы мне что-нибудь? Вы ведь повсюду разъезжаете.

— Что именно? — спрашивает Ризенфельд без всякого интереса.

— Какое-нибудь занятие в большом городе, хотя бы курьером при какой-нибудь 
газете, мне все равно.

— Оставайтесь тут, — говорит Ризенфельд. — Тут вы на месте. Мне вас будет 
недоставать. Почему вы хотите уехать?

— Я не могу сказать вам точно. Если бы я мог, не было бы такой срочности. И я 
не всегда это чувствую, только время от времени. Но в эти минуты я уверен до 
черта, что так нужно.

— И сейчас вы уверены?

— Сейчас уверен.

— Боже мой! — восклицает Ризенфельд. — Вы еще не раз будете жалеть, что уехали 
отсюда.

— Безусловно. Поэтому я и хочу уехать.

Вдруг Ризенфельд вздрагивает, точно схватился мокрыми лапами за электрический 
провод. Лиза включила в своей комнате свет и подошла к окну. Она, вероятно, не 
видит нас в полутемной конторе и спокойно снимает блузку. Под блузкой у нее 
ничего нет.

Ризенфельд громко сопит.

— Боже! Разрази меня! Какие груди! Ведь на них спокойно можно поставить 
пол-литровую кружку с пивом, и она не упадет!

— Тоже неплохая мысль! — замечаю я. Глаза Ризенфельда блестят.

— И фрау Вацек всегда показывается в таком виде?

— Она довольно беззаботна. Ведь ее никто не видит, кроме, нас, конечно.

— Слушайте! — говорит Ризенфельд. — И от такой возможности вы хотите 
отказаться? Вот уж действительно дуралей.

— Да, — соглашаюсь я и умолкаю, а Ризенфельд, словно индеец в Вюртембергском 
театре, крадется к окну, держа в одной руке стакан, в другой — бутылку водки.

Лиза расчесывает волосы.

— Когда-то я мечтал стать скульптором, — говорит Ризенфельд, не спуская с нее 
глаз. — Для такой стоило бы! Черт его знает, чего только мы в жизни не 
упускаем!