- Здесь нет больше ни _волков_, ни  _пожирателей_!  -  сказал  один  из
самых решительных _волков_ своему противнику Оливье, с которым только  что
сурово и добросовестно бился изо всех сил. -  Здесь  есть  только  честные
рабочие, которым необходимо соединиться против кучки  негодяев,  явившихся
сюда для грабежа и насилия.
   - Да, - подхватил  другой,  -  бить  ваши  окна  начали  помимо  нашего
желания.
   - Это все каменолом нас  взбаламутил,  -  сказал  третий.  -  Настоящие
_волки_ от него отрекаются... мы с ними еще посчитаемся.
   - Можно хоть каждый день драться... но нужно уважать друг друга (*32).
   Эта неожиданная помощь, хотя, к несчастию, и очень незначительной части
рабочих, разделив осаждающих, придала, однако, энергии рабочим фабрики,  и
они с новой силой, вместе с _волками_, бросились на бродяг и  разбойников,
собравшихся заняться самыми грязными делами.
   Шайка  негодяев,  подстрекаемая  маленьким  пронырой  с  лицом  хорька,
эмиссаром барона Трипо,  ринулась  прямо  в  мастерские  господина  Гарди.
Обезумев от жажды разрушения, эти люди безжалостно разбивали самые дорогие
машины, самые сложные станки, уничтожали начатые работы,  и  вскоре  дикое
соревнование  варваров,   опьяневших   от   разрушения,   превратило   эти
мастерские, некогда образец порядка и экономии, в  развалины;  дворы  были
усеяны всевозможными предметами,  которые  под  адские  крики  и  зловещие
взрывы  хохота  выкидывали  из  окон.  Торговые  книги  господина   Гарди,
промышленные архивы, необходимые  всякому  коммерсанту,  были  брошены  по
ветру и изорваны; их топтал ногами сатанинский хоровод, объединивший  все,
что было самого грязного  в  этом  сброде;  мужчины  и  женщины,  мерзкие,
кошмарные, в лохмотьях, взявшись  за  руки,  кружились,  испуская  ужасные
возгласы.
   Странный и грустный контраст! Среди всего этого  адского  гама  и  сцен
ужасного разрушения, в комнате отца  маршала  Симона  происходила  другого
рода сцена,  полная  величественного  и  мрачного  спокойствия.  Несколько
преданных рабочих охраняли дверь.  Старый  рабочий  лежал  на  кровати,  с
повязкой на голове, из-под которой выбивались окровавленные седые  волосы.
Лицо его было мертвенно  бледно,  дыхание  затруднено,  а  глаза  смотрели
остановившимся взглядом. Маршал Симон, стоя у  изголовья  склонившись  над
отцом, с отчаянием ловил малейшие проявления  сознания  у  умирающего,  за
ослабевающим пульсом которого следил врач.  Роза  и  Бланш,  приехавшие  с
Дагобером, преклонили колени  около  кровати,  молитвенно  сложив  руки  и
заливаясь слезами.  В  стороне,  скрытый  в  полумраке  комнаты,  так  как
приближалась ночь, скрестив на груди  руки,  стоял  Дагобер  с  выражением
мучительной боли на лице. В комнате царила глубокая, торжественная тишина,
прерываемая только  тяжелым  дыханием  раненого  и  заглушаемая  рыданиями
внучек. Глаза маршала были сухи и горели мрачным огнем... Он отводил  взор
от отца, только чтобы взглядом спросить врача.
   Странные,  роковые  бывают  случайности...  Этот  врач...  был   доктор
Балейнье. Его  больница  находилась  ближе  всего  к  заставе,  к  фабрике
господина Гарди, и так как он был известен в округе, к нему и побежали  за
помощью.
   Вдруг доктор сделал движение: маршал Симон, не сводивший с  него  глаз,
воскликнул:
   - Есть надежда?
   - По крайней мере, господин герцог, пульс усиливается.
   - Он спасен! - проговорил маршал.
   - Не питайте  ложных  надежд,  господин  герцог,  -  серьезно  возразил
доктор. - Пульс усилился благодаря сильным средствам, которые я  пустил  в
ход... но я не отвечаю за исход кризиса...
   - Отец мой... отец!.. Ты меня слышишь?  -  спросил  маршал,  видя,  что
старик сделал легкое движение головой и слабо попытался поднять веки.
   Действительно, старик открыл глаза... и в них сиял ум.
   - Батюшка!.. ты жив...  ты  меня  узнаешь?..  -  вырвалось  у  маршала,
опьяневшего от радостной надежды.
   - Ты здесь... Пьер?.. - слабым голосом  проговорил  старик.  -  Руку...
дай...
   И он сделал легкое движение.
   - Вот она, батюшка! - проговорил маршал,  сжимая  в  своих  руках  руку
старика.
   Затем, невольно уступив порыву восторга, он бросился к отцу и, покрывая
его руки, лицо и волосы поцелуями, воскликнул:
   - Жив... Боже!.. жив... спасен!
   В это время до ушей умирающего донеслись крики борьбы, начавшейся между
бродягами, с одной стороны, и _волками_ вместе с _пожирателями_, с другой.
   - Шум... какой... шум! - оказал раненый. - Разве еще дерутся?
   - Стихает, кажется, - сказал маршал, желая успокоить отца.
   - Пьер... - слабым и прерывистым голосо