| |
бы с удовлетворением_, - заметила
сиделка.
Бедная девочка... какая она стала худенькая... а в пятнадцать лет это
был настоящий розовый бутон... хорошенькая, свеженькая... волосы светлые и
мягкие, точно шелк! Но постепенно она стала чахнуть: ее погубило
ремесло... она была чесальщицей шерсти для матрацев... и пыль от шерсти
(*22) ее отравила... тем более что ей приходилось работать для бедных...
значит, использовать самые плохие отбросы... У нее было мужество льва и
безропотность ангела. Я помню, как бедняжка говорила мне своим нежным
голосом, прерываемым сухим и отрывистым кашлем:
- Ненадолго меня хватит; вот увидишь, недолго мне вдыхать купоросную и
известковую пыль... Я уже харкаю кровью, а в желудке бывают такие
судороги, что теряю сознание!
- Так перемени ремесло!
- А когда у меня будет время научиться другому? Да и поздно теперь: я
чувствую, что болезнь меня уж _забрала... Моей вины тут нет_: это отец
хотел, чтобы я взялась за это ремесло... К счастью, он во мне не
нуждается. А знаешь, когда умрешь, так по крайней мере успокоишься: тогда
и безработица не страшна!
Она говорила это вполне искренне и спокойно; вот отчего и умирая она
повторяла: "Наконец-то... наконец!"
Тяжко думать, как часто труд, дающий единственную возможность рабочему
зарабатывать на хлеб, является в то же время для него медленным
самоубийством! Недавно мы говорили об этом с Агриколем. Он сказал, что
много есть таких производств, где рабочие заведомо неизлечимо заболевают:
например, там, где употребляются _азотная кислота, свинцовые белила,
сурик_.
- И знаешь, - прибавил Агриколь, - знаешь, что они говорят, когда идут
в эти смертоносные мастерские? "Мы идем на бойню!"
Эти страшные по своей правдивости слова заставили меня задрожать.
- И все это происходит в наше время! - сказала я с отчаянием. - И это
всем известно! И неужели у сильных мира не появляется желание позаботиться
об этих несчастных братьях, принужденных есть хлеб, который стоит
человеческих жизней?
- Что делать, милая; когда речь идет о том, чтобы сформировать полк и
вести народ на смерть, на войну, тогда о нем заботятся. А когда нужно
подумать о самом его существовании, никто не беспокоится. Разве только
один господин Гарди, мой хозяин. Эка штука: голод, нужда, страдания
рабочих! Невелика важность: это не политика!.. _Ошибаются они_... -
прибавил Агриколь, - это _более чем политика!_
После Виктуары ничего не осталось, и поэтому по ней даже не отслужили
обедни. Только внесли, ее гроб на паперть и повернули обратно. И раз
нельзя заплатить кюре восемнадцать франков, ни один священник не проводит
дроги бедняка до общей могилы. Если таких сокращенных, суженных, урезанных
обрядов довольно с религиозной точки зрения, то к чему придумывать другие?
Неужели из жадности?.. А если этого недостаточно, то почему только бедняк
должен быть жертвой?
К чему заботиться о пышности, фимиаме и песнопениях, где люди
выказывают себя то жадными, то щедрыми? К чему, к чему? Все это - земная
суета, и душе нет дела до этого, когда она возвращается, радостная, к
своему Создателю!"
"Вчера Агриколь заставил меня прочесть статью в газете, которая с
презрением и с горькой бичующей иронией нападала на то, что она называет
_гибельным стремлением_ людей из народа учиться писать, читать поэтов и
иногда самим слагать стихи. Если материальные радости нам недоступны по
нашей бедности, бесчеловечно осуждать нас за стремление к духовным
наслаждениям.
В чем тут зло, если после тяжелого трудового дня, лишенного всякого
просвета - радости или развлечения, я тайком от всех пишу в этой тетради
или складываю, как умею, стихи? А разве Агриколь не остается превосходным
работником, хотя посвящает воскресный отдых сочинению народных песен, где
прославляется труд, кормилец ремесленника, и говорится о надежде и
братстве? Разве это не более достойное времяпровождение, чем походы в
кабак?
Те, кто порицают нас за такое невинное и благородное развлечение после
тяжкого труда и страданий, сильно ошибаются, думая, что с развитием и
совершенствованием ума голод и нищета переносят с большим нетерпением и
усиливается гнев против счастливцев судьбы!.. Но, даже если бы это было и
так, разве не лучше иметь врага умного и развитого, на которого можно
повлиять разумными и сердечными доводами, чем врага тупоумного,
необузданного и непримиримого?
Напротив, вражда смягчается, когда развивается ум и расширяется
кругозор. Тогда начинаешь понимать нравственные страдания; начинаешь
видеть, что и у богатых бывает тяжкое горе. В этом является уже сближение,
нечто вроде братства по несчастью. Увы! и они теряют и горько оплакивают
обожаемых детей, возлюбленных и матерей... И среди них, особенно среди
женщин, много разбитых сердец, страждущих душ и слез, проливаемых
втихомолку, среди роскоши и богатства... Пусть они не боятся: развиваясь,
сравниваясь с ними по уму, народ лучше поймет тех, кто добр и несчастен...
и пожалеет тех, кто зол и благоденствует!"
"Какое счастье!.. какой прекрасный день! не помню себя от радости!..
Да, человек добр, гуманен и милосерд!.. Да, Творец вложил в него
великодушные инстинкты... и кроме чудовищных исключений, он никогда
добровольно не сделает зла! Вот чему сейчас я была свидетельницей: я не
хочу даже ждать вечера, чтобы записать это в свою тетрадь... я боюсь, что
впечатление _остынет_ в моей душе!
Я пошла отнести на площадь Тампль работу. В нескольких шагах впереди
меня шел мальчик лет двенадцати, а может быть, и меньше... Несмотря на
холод, на голове у него не было ничего, а ноги были босы; плохие холщовые
панталоны
|
|
