ому что оно  не  дает  места  ненависти...
Нет, я не возненавижу эту девушку... я до конца исполню долг  сестры...  я
прислушаюсь к голосу сердца: оно чутко к беде, грозящей близким...  и  оно
будет руководить мною и просветит меня!
   Я боюсь одного: что не слажу с волнением и расплачусь при виде  Анжели.
Эти слезы могут открыть глаза Агриколю!  Боже,  если  он  узнает  про  мою
любовь!!! День, когда это случится, будет  последним  днем  моей  жизни...
Потому что у меня появится тогда нечто более высшее, чем долг,  -  желание
избежать стыда, неизлечимого стыда, который я всегда  буду  ощущать  таким
жгучим, как  прикосновение  раскаленного  железа...  Нет,  нет...  я  буду
спокойна... Ведь перенесла же я сегодня  так  мужественно,  при  нем,  это
ужасное испытание? Я буду спокойна, тем  более  что  не  надо,  чтобы  мои
чувства затемняли мое  второе  зрение,  оберегающее  тех,  кого  я  люблю.
Тяжелая, невыносимо тяжелая задача! Надо  остерегаться,  как  бы  опасение
невольно уступить дурному чувству к этой девушке не сделало  меня  слишком
снисходительной к ней. Ведь это могло  бы  поставить  под  угрозу  будущее
Агриколя, который заявил, что подчинится моему решению! Бедная я,  бедная!
Агриколь спрашивает моего мнения, потому что  уверен:  у  меня  не  хватит
печального мужества воспрепятствовать его любви!.. А  то  он  мне  скажет:
"Ничего... я ее люблю и рискну всем!"
   Но если так, если мое мнение, если чутье моего сердца... мои  советы...
не будут услышаны, то зачем подвергать себя такой пытке? Зачем  идти  туда
завтра? Зачем? Чтобы повиноваться? Разве он не сказал мне: "Приходи"?
   Часто раздумывая над своей преданностью Агриколю, я  спрашиваю  себя  в
самых глубоких и скрытых тайниках сердца: приходила  ли  ему  когда-нибудь
мысль любить меня иначе, чем сестру?  Говорил  ли  он  себе  когда-нибудь,
какая вышла бы из меня преданная жена? Но почему бы он стал говорить  себе
это? Пожелает ли он этого или нет, я неизменно останусь для него столь  же
преданной, как если бы была его сестрой, женой или матерью. Почему бы  эта
мысль должна придти ему в голову? Разве когда-нибудь желаешь того, чем уже
владеешь? Я замужем за ним... боже! эта мечта столь же бессмысленна, как и
невообразима... Эти мысли такой небесной сладости, вмещающие  в  себя  все
чувства от любви до материнства... - не запрещены ли они мне  под  страхом
стать посмешищем, потому что какие бы наряды и украшения я ни носила,  моя
некрасивость и уродство запрещают мне испытывать такие чувства?
   Я хотела бы знать: страдала ли бы я  так,  если  бы  весть  о  женитьбе
Агриколя застала меня в прежней жестокой нужде? Голод, холод и  нищета  не
развлекли ли бы меня в этой жестокой скорби...  или  эта  жестокая  скорбь
заставила бы меня забыть и голод, и холод, и нищету?
   Нет... нет... это слишком  горькая  ирония;  нехорошо  с  моей  стороны
говорить подобные вещи, - к чему такое  отчаяние?  Разве  привязанность  и
уважение ко мне Агриколя сколько-нибудь уменьшились? Я  жалуюсь...  А  что
было бы... как это случается нередко... если бы я была хороша и любила его
со всей преданностью, а он променял бы  меня  на  другую...  не  на  такую
красивую и не на такую любящую и преданную?.. Разве я не была бы  тогда  в
тысячу раз несчастнее?.. Я должна была бы тогда его порицать...  а  теперь
не могу же я на него сердиться за то, что он не думает о таком невозможном
и смехотворном союзе!.. Да если бы  он  этого  и  хотел,  неужели  у  меня
хватило бы эгоизма дать согласие? Много раз  начинала  я  писать  в  своем
дневнике с таким же полным горечи сердцем...  и  почти  всегда,  излив  на
бумагу то, чего я  никогда  никому  бы  не  сказала,  я  чувствовала,  как
успокаивалось мое  волнение...  являлась  покорность  судьбе...  та  самая
покорность, присущая той святой, которая улыбается среди  слез,  страдает,
любит и никогда ни на что не надеется!!"


   Этими словами заканчивался дневник.
   По обильным следам слез видно  было,  как  часто  Горбунья  разражалась
рыданиями...  Только  под  утро  спрятала  она,   надломленная   столькими
волнениями, свою тетрадь в потайное место. Она полагала, что здесь тетрадь
будет  находиться  не  столько  в  безопасности  (она  никого   не   могла
заподозрить в малейшем злоупотреблении доверием), но просто менее на виду,
чем в одном из ящиков письменного стола, который Горбунья часто  открывала
при посторонних.
   Мужественная девушка, как и обещала, желая честно выполнить  свой  долг
до конца, подождала на другой день прихода Агриколя и, укрепившись в своем
героическом решении, отправилась с кузнецом на фабрику