ас  ждет  ненависть  тех,  кого  вы  безумно
вздумали защищать. Погубить вас в  их  глазах  есть  тысяча  способов.  Их
убедят, что вы принимали участие в заговоре, который теперь открываете  не
из великодушия, а из алчности".
   Хотя  Джальма  хорошо  понимал,  что  малейший  вопрос  будет   большой
нескромностью, он не мог удержаться, чтобы не взглянуть на  Родена,  читая
эти строки.
   - Ну, да, Боже мой! Речь обо мне... только обо мне. Видите, - иезуит  с
этими словами указал на свое нищенское платье, - видите... меня обвиняют в
алчности.
   - Кого же вы защищаете?
   - Кого? - Роден притворился смущенным. -  Кого?..  Гм...  гм...  я  вам
скажу... это...  ну,  бедняков...  без  всяких  средств...  людей  низкого
происхождения, но людей порядочных... на их стороне только  правота...  на
процессе... имеются очень сильные и могущественные враги,  стремящиеся  их
уничтожить... Ну конечно, я сам, как человек бедный  и  ничтожный,  должен
был встать на сторону бедных и несчастных... это  ведь  вполне  понятно?..
Но, прошу вас, продолжайте.
   Джальма возобновил чтение:
   - "Продолжая быть нашим врагом,  вы  подвергаетесь  опасности  со  всех
сторон. Ваши друзья или, лучше сказать, те, кого вы одурачили, поймут, что
ваше бескорыстие необъяснимо, а потому и невероятно, - как понимаю это  я,
- и ясно, что за ним скрывается какая-нибудь задняя мысль,  основанная  на
корыстных расчетах.
   Но в этом случае... вы можете получить от нас гораздо больше... Там  вы
рассчитываете на будущую благодарность ваших  друзей,  а  здесь  вам  дают
деньги в руки - это вернее. Словом, вот чего мы от вас требуем: сегодня же
раньше полуночи вы должны уехать из Парижа и полгода не возвращаться".
   Джальма снова с изумлением взглянул на Родена.
   - Очень просто, - пояснил последний, - в течение  этого  времени  будет
идти процесс моих друзей, и их хотят  лишить  моей  помощи.  Понимаете?  -
Роден говорил с горьким негодованием. - Простите, что я вас  прерываю,  но
такое бесстыдство взорвет кого угодно. Прошу вас, продолжайте.
   - "Чтобы мы были уверены, что вас не будет в  Париже  в  течение  шести
месяцев, вам надлежит поселиться у  нашего  друга  в  Германии.  Пользуясь
самым широким гостеприимством, вы обязуетесь до  окончания  срока  его  не
покидать".
   - Добровольное заключение, - заметил Роден.
   - "При этом условии вы будете получать ежемесячно  по  тысяче  франков.
Десять тысяч вы получите в момент отъезда из Парижа и двадцать тысяч через
полгода, когда вернетесь.  У  вас  будут  достаточные  гарантии.  Наконец,
спустя шесть месяцев вам будет предложено место столь же независимое,  как
и почетное".
   Джальма невольно прервал чтение негодующим жестом, но Роден сказал ему:
   - Прошу вас, продолжайте... это позволит вам понять, что  происходит  в
нашем цивилизованном обществе.
   Джальма продолжал:
   - "Вы достаточно хорошо  знаете  ход  дела,  чтобы  понять:  мы  желаем
удалить вас не как опасного, а просто как надоедливого  врага.  Не  будьте
ослеплены первым успехом. Последствия вашего доноса будут замяты, так  как
он был клеветническим, а следователь жестоко  поплатится  за  бессовестное
пристрастие. Вы можете воспользоваться этим письмом, как будет вам угодно.
Мы знаем, кому пишем, что пишем и как пишем. Вы получите это письмо в  три
часа. Если в  четыре  часа  у  нас  не  будет  от  вас  полного  согласия,
написанного на этом же письме... война  возобновится...  и  не  завтра,  а
сегодня вечером".
   Окончив чтение, Джальма вопросительно взглянул на Родена.
   - Вы позволите мне позвать Феринджи? - спросил тот.
   Говоря это, он позвонил, и метис вошел.
   Роден взял письмо из рук Джальмы, разорвал его на мелкие куски,  скатал
в шарик и, подавая его метису, сказал:
   - Вы отдадите это подателю и  прибавите,  что  таков  мой  единственный
ответ на низкое и дерзкое послание... слышите, так и скажите: на низкое  и
дерзкое послание...
   - Слушаюсь! - ответил метис, уходя.
   - Быть может, эта борьба будет для вас опасна, отец мой? - сочувственно
заметил индус.
   - Может быть, и опасна. Но я поступаю не как вы... я  не  хочу  убивать
своих врагов за то, что они низки и злобны... нет... я хочу победить их...
пользуясь покровительством закона... Берите пример с меня...
   Заметив, что  черты  принца  снова  приняли  мрачное  выражение,  Роден
прибавил:
   - Простите... я не буду ничего больше вам советовать... может  быть,  я
неправ... но мы должны в этом случае положиться на решение вашей достойной
покровительницы... Я увижу ее завтра... и если она согласится... я  назову
вам ваших врагов... если Же нет... то нет.
   - А эта женщина... вторая мать... обладает таким характером, что я могу
положиться на ее суждение? - спросил Джальма.
   - Она? - воскликнул Роден, сложив руки и  продолжая  все  с  большей  и
большей горячностью и увлечением: -  Она...  да  это  олицетворение  всего
честного, благородного и отважного на земле! Она... Ваша  покровительница!
Если бы вы были действительно ее родным сыном... и она бы  любила  вас  со
всей страстью материнской любви... и если бы вам пришлось  выбирать  между
низостью и смертью... она бы сказала вам: "Умри!" с  тем,  конечно,  чтобы
умереть с вами.
   - О! благородное создание!.. такова была и моя  мать!  -  с  увлечением
воскликнул Джальма.
   - Она... - продолжал со всевозрастающим жаром