мательно взглянул на Николя и, сразу  догадавшись  о
его неприязненных  намерениях,  одним  прыжком  удалился  на  почтительное
расстояние; затем обойдя неприятеля, он увидел, в чем дело, и  решил,  что
лучше впредь держаться подальше от нового врага.
   - Пронюхал,  мошенник...  -  сказал  Николя.  -  Теперь  уж  ничего  не
поделаешь... шабаш!
   - Экий вы  неловкий!  -  яростно  воскликнула  госпожа  Гривуа,  бросив
пятифранковую монету сторожу. - Ну,  хоть  выгоните  ее  по  крайней  мере
отсюда!
   - Это вот дело другое, мадам, это полегче!
   Преследуемый   Угрюм,   действительно,   скоро   покинул   двор,   видя
бесполезность  открытой  борьбы.  Но  все-таки,  выбежав  за   ворота   на
нейтральную почву, он лег невдалеке, только так, чтобы Николя не  мог  его
достать. И когда  побледневшая  от  гнева  госпожа  Гривуа  усаживалась  в
карету, где лежали бренные останки Сударя,  она  могла,  к  вящей  досаде,
видеть, что Угрюм лежит  в  нескольких  шагах  от  ворот,  которые  Николя
закрыл, оставив надежду на  дальнейшее  преследование.  Сибирская  овчарка
могла, конечно, по свойственной ее породе сообразительности, найти  дорогу
на улицу Бриз-Миш, но она решила дожидаться сирот.
   Монастырь, где были заключены Роза  и  Бланш,  находился,  как  мы  уже
говорили, рядом с лечебницей, где была заключена Адриенна де Кардовилль.


   Теперь мы  проводим  нашего  читателя  к  жене  Дагобера.  Франсуаза  в
смертельном ужасе ждала возвращения мужа, ведь ей нужно было дать отчет  в
исчезновении дочерей маршала Симона.



7. ВЛИЯНИЕ ДУХОВНИКА

   Когда девушки ушли с  госпожой  Гривуа,  жена  Дагобера  опустилась  на
колени и принялась горячо  молиться.  Долго  сдерживаемые  слезы  полились
ручьем. Хотя она и была твердо убеждена, что исполнила свой священный долг
во имя спасения сестер, но страх  перед  возвращением  мужа  заставлял  ее
дрожать. Как ни была она ослеплена набожностью, но все-таки понимала,  что
Дагобер будет вправе ка нее гневаться, а тут еще надо было рассказать  ему
об аресте Агриколя, о чем он еще не знал. Она с трепетом прислушивалась ко
всякому шуму на лестнице и молилась все горячее и горячее,  заклиная  небо
дать ей силы перенести это тяжелое испытание.
   Наконец она услыхала шаги на площадке; не сомневаясь, что это  Дагобер,
она быстро вытерла глаза и поспешно  села,  разложив  на  коленях  толстый
мешок серого холста и делая вид, что шьет. Однако ее  почтенные  руки  так
дрожали, что она едва могла держать иголку.
   Через несколько минут дверь отворилась, и вошел Дагобер. Лицо его  было
сурово и печально; в сердцах бросив на стол  фуражку,  он  даже  не  сразу
заметил отсутствия своих питомиц, - до того он был взволнован.
   - Бедная девочка!.. Ведь это ужасно! - воскликнул он.
   - Видел Горбунью?  Добился  ее  освобождения?  -  с  живостью  спросила
Франсуаза, забывая на минуту свою тревогу.
   - Да, видел! Но в каком она состоянии, просто сердце  разрывается,  как
посмотришь! Конечно, я потребовал, чтобы  ее  отпустили,  и  довольно-таки
круто, можешь быть уверена. Но мне сказали: "Для этого  необходимо,  чтобы
комиссар побывал у вас".
   В это  время  Дагобер  огляделся  кругом  и  с  удивлением,  не  кончив
рассказа, спросил жену:
   - Где же дети?
   Франсуаза чувствовала, что ее охватил смертельный холод.
   Она отвечала еле слышно:
   - Друг мой... я...
   Кончить она не могла.
   - Где же Роза и Бланш? И Угрюма нет! Где они?
   - Не сердись на меня!
   - Ты, верно, их отпустила погулять с соседкой? - довольно  резко  начал
Дагобер. - Отчего же сама с ними не пошла или не  заставила  их  подождать
моего возвращения? Я понимаю, что им захотелось прогуляться: комната такая
унылая!.. Но меня  удивляет,  как  они  ушли,  не  дождавшись  известия  о
Горбунье?! Они ведь добры, как ангелы... Отчего ты так побледнела, однако?
- прибавил солдат, пристально  смотря  на  жену.  -  Не  заболела  ли  ты,
бедняжка?.. Что с тобой?.. Ты, похоже, страдаешь?
   И Дагобер ласково взял ее за  руки.  Тронутая  этими  добрыми  словами,
бедная женщина склонилась и поцеловала  руку  мужа,  обливая  ее  слезами.
Почувствовав  эти   горячие   слезы,   солдат   воскликнул,   окончательно
встревожившись:
   - Ты плачешь... и ничего не говоришь?.. Скажи же, голубушка,  что  тебя
так огорчило?.. Неужели ты  рассердилась,  когда  я  тебе  немножко  резко
заметил,  что  не  следовало  отпускать  девочек  погулять  с  соседкой?..
Видишь... ведь мне их поручила умирающая мать... Пойми...  ведь  это  дело
святое... Ну, и немудрено, что я с ними вожусь, как наседка с цыплятами!..
- прибавил он, улыбаясь, чтобы развеселить Франсуазу.
   - И ты совершенно прав... не любить их нельзя!
   - Ну, так успокойся же, милая; ты знаешь, ведь я только с виду  груб...
а так человек не злой... Ты ведь,  конечно,  доверяешь  своей  соседке,  -
значит,  это  еще  полбеды...  Только  вот  что,  Франсуаза:  впредь,   не
спросившись меня, ничего не  делай,  когда  речь  идет  о  них...  Значит,
девочки просились погулять с Угрюмом?
   - Нет, друг мой... я...
   - Как нет? С какой соседкой ты их отпустила? Куда она их повела?  Когда
они вернутся?
   - Я... не знаю! - слабым голосом вымолвила Франсуаза.
   -  Как  не  знаешь!  -  гневно  воскликнул  Дагобер;  затем,   стараясь
сдержаться, он продолж