того: он будет более благодарен  закону  за  оказанную  снисходительность,
потому что семья не страдала от его отсутствия.
   Кроме того, надо сознаться к чести Франции, что судьи, столь  же  плохо
оплачиваемые,  как   и   военные,   -   люди   образованные:   человечные,
безукоризненные  и  независимые;  они  добросовестно  относятся  к  своему
полезному и важному делу; более чем какая-либо другая корпорация они могут
и умеют милосердно оценить беспредельные бедствия  и  невзгоды  трудящихся
классов общества, с которыми они так часто соприкасаются  (*16).  Поэтому,
как бы ни были широки  полномочия,  которые  можно  было  бы  предоставить
членам суда в определении  случаев  _морального  залога_,  эти  полномочия
следует допустить, так как моральный залог - это единственное,  что  может
дать честный и нуждающийся человек.
   Наконец, если  те  люди,  которые  создают  законы  и  управляют  нами,
настолько презирают  народ,  что  с  оскорбительным  недоверием  отвергнут
вносимое нами предложение, то нельзя ли по крайней мере понизить  _минимум
залога до той цифры, которая будет доступна для тех, кому  так  необходимо
избегнуть жестокостей предварительного заключения?_ Нельзя ли  принять  за
норму месячный заработок среднего ремесленника, -  например,  _восемьдесят
франков_? Конечно, сумма эта  все-таки  непомерно  высока,  но  с  помощью
друзей, ломбарда и маленького аванса восемьдесят франков найдутся, правда,
редко, но по крайней мере несколько семей будут вырваны из когтей нищеты.
   Высказав это, мы перейдем к семье Дагобера, попавшей, благодаря  аресту
Агриколя, в отчаянное положение.


   Тревога  Франсуазы  все  более  и  более  возрастала,  чем  больше  она
раздумывала о том, что случилось. Включая дочерей генерала Симона,  четыре
человека остались вовсе без пропитания. Но, главное,  добрую  мать  мучила
мысль, как должен страдать ее сын, думая о семье.
   В эту минуту в дверь постучали.
   - Кто там? - спросила Франсуаза.
   - Это я, госпожа Франсуаза... Я... папаша Лорио.
   - Войдите, - отвечала жена Дагобера.
   Красильщик, исполнявший  должность  привратника,  показался  на  пороге
комнаты. Вместо ярко-зеленого цвета его руки блистали сегодня великолепной
лиловой краской.
   - Госпожа Франсуаза, - сказал  он,  -  вот  вам  письмо...  Его  принес
подавальщик святой воды из церкви Сен-Мерри; он говорит, что это от аббата
Дюбуа и весьма спешное...
   - Письмо от моего  духовника?  -  сказала  Франсуаза  с  удивлением.  -
Благодарствуйте, папаша Лорио.
   - Вам ничего не нужно, госпожа Франсуаза?
   - Нет, папаша Лорио.
   - Мое почтение, господа!
   И красильщик вышел.
   - Горбунья, прочти-ка мне письмо, пожалуйста, -  обратилась  к  девушке
Франсуаза, видимо, встревоженная посланием.
   - Извольте.
   И молодая девушка прочла следующее:
   "Дорогая госпожа Бодуэн!
   Обыкновенно я исповедываю вас по вторникам и субботам. Но в этот раз  я
занят завтра и в субботу. Если вы не  желаете  отложить  на  целую  неделю
исповедь, то приходите сегодня утром, как можно раньше".
   - Ждать неделю.  Господи!  -  воскликнула  жена  солдата.  -  Увы,  мне
необходимо пойти сегодня же в церковь, несмотря  на  горе  и  волнение,  в
каком я нахожусь! - Затем, обратясь к сиротам, она  прибавила:  -  Господь
услышал, милые девочки, мои молитвы, которые я возносила за  вас,  и  дает
мне возможность сегодня же посоветоваться с достойным и святым человеком о
тех опасностях, которым вы по неведению подвергаетесь... Бедные,  невинные
существа, без вины виноватые!.. Бог свидетель, что у  меня  о  вас  сердце
болит не меньше, чем о сыне...
   Сестры испуганно переглянулись. Они все  же  не  могли  понять,  почему
состояние их души внушало такие опасения жене Дагобера.
   Последняя, обращаясь к Горбунье, сказала:
   - Милая Горбунья, окажи мне еще одну услугу.
   - Приказывайте, госпожа Франсуаза.
   - Мой муж, уезжая  в  Шартр,  захватил  недельный  заработок  Агриколя.
Больше денег в доме не было, и у бедного  сына,  верно,  нет  ни  гроша  в
кармане... Между тем в тюрьме ему  деньги  могут  понадобиться...  Поэтому
возьми мои серебряные вещи, две пары запасных простыней... шелковую  шаль,
которую Агриколь подарил мне к именинам, и снеси все это  в  ломбард...  Я
постараюсь узнать, в какую  тюрьму  его  отвезли,  и  пошлю  ему  половину
вырученных денег... а на остальные будем жить, пока не вернется муж...  Не
знаю, что мы будем делать, когда он вернется!.. Какой для него  удар!..  и
кроме удара... нищета, если сын в тюрьме... и я еще  к  тому  же  потеряла
зрение... Господи ты мой Боже!.. - воскликнула несчастная мать  с  горьким
отчаянием, - за что ты меня так наказываешь? Я, кажется, делала все, чтобы
заслужить твою милость!.. если не для себя, то хоть для  моих  близких.  -
Затем, раскаявшись в  невольном  протесте,  она  прибавила:  -  Нет,  нет!
Господи, я должна принять все, что ты ниспосылаешь! Прости мне