ня  к
тому же!
   - Господин аббат д'Эгриньи! - доложил вошедший в комнату старый  слуга,
открывая обе половинки двери.
   -  Если  мадемуазель  де  Кардовилль  придет,  попросите  ее  подождать
минутку, - сказала княгиня, обращаясь к госпоже Гривуа.
   - Хорошо, сударыня, - ответила та, выходя вслед за слугой.
   Госпожа де Сен-Дизье и господин д'Эгриньи остались одни.



5. ЗАГОВОР

   Аббат маркиз д'Эгриньи был, как читатель,  вероятно,  уже  угадал,  тот
самый человек, которого мы видели на улице Милье Дез-Урсэн, откуда он  три
месяца тому назад уехал в Рим.
   Маркиз находился в глубоком трауре. Рясы он не носил и одевался  обычно
очень элегантно. Хорошо сшитый черный сюртук и жилет, стянутый на  бедрах,
подчеркивали его стройную фигуру; панталоны из черного  кашемира  облекали
ноги, обутые в прекрасные лакированные туфли. Тонзура была также незаметна
благодаря легкой лысине, слегка обнажившей часть  головы.  Таким  образом,
ничто во всем его костюме не напоминало  о  духовном  сане.  Разве  только
отсутствие растительности на мужественном лице  маркиза  могло  показаться
странным, тем более  что  свежевыбритый  подбородок  опирался  на  высокий
черный галстук, завязанный с особым военным шиком, заставлявшим вспомнить,
что аббат-маркиз, этот видный теперь проповедник, один из самых деятельных
и влиятельных заправил ордена, командовал когда-то  гусарским  полком  при
Реставрации, а до той поры сражался в русской армии против Франции.
   Маркиз только сегодня утром вернулся из Рима и не видал еще княгиню. Во
время его отсутствия, в имении княгини, близ Дюнкерка, скончалась  маркиза
д'Эгриньи, напрасно призывая сына к своему смертному одру, чтобы  смягчить
горечь последних минут. Сын должен был пожертвовать самым святым природным
чувством для того, чтобы выполнить приказание,  неожиданно  полученное  из
Рима - тотчас же ехать туда. Роден все-таки  заметил,  что  приказ  вызвал
некоторое замешательство у д'Эгриньи,  и  не  преминул  об  этом  донести.
Любовь д'Эгриньи к  матери  была  единственным  частым  чувством,  которое
неизменно прошло через всю его жизнь.
   Только что слуга  вышел  из  комнаты,  маркиз  бросился  к  княгине  и,
протягивая к ней руки, воскликнул взволнованным голосом:
   - Эрминия! вы ничего не скрыли в ваших письмах?..  Не  проклинала  меня
мать в последнюю минуту?..
   - Нет, Фредерик, нет... Успокойтесь... Она хотела вас видеть, но вскоре
впала в бессознательное состояние... и в бреду повторяла только одно  ваше
имя...
   - Да, - с горечью заметил маркиз, - быть  может,  материнский  инстинкт
подсказывал ей, что мое присутствие могло бы возвратить ее к жизни...
   - Прошу вас, гоните от себя такие мысли... Это несчастье непоправимо.
   -  Нет...  повторите  мне  еще  раз.  Мать  моя  не  была  убита   моим
отсутствием?.. Она не догадывалась,  что  долг,  еще  более  сильный,  чем
сыновний долг, призывал меня в иное место?
   - Да нет же, говорю вам...  Вряд  ли  бы  вы  и  застали  ее  в  полной
памяти... Поверьте, что я вам  писала  обо  всем  подробно  и  правдиво...
Успокойтесь же, пожалуйста!
   - Конечно, совесть моя должна быть спокойна... Пожертвовав  матерью,  я
повиновался своему долгу. Но, несмотря на все мои усилия, я никогда не мог
достигнуть такого полного отречения, которого от нас требуют  эти  ужасные
слова:  "Тот,  кто  не  возненавидит  своего  отца  и  мать  и  даже  свою
собственную душу, не может считаться моим учеником" (*15).
   - Конечно, это отречение нелегко, но зато, подумайте,  Фредерик,  какая
власть, какое могущество взамен его!
   - Верно, - после минутного молчания  заметил  маркиз,  -  многим  можно
пожертвовать  за  право  властвовать  во  мраке  над  всеми  повелителями,
царствующими на земле при свете дня! Я почерпнул из последнего путешествия
в Рим новое представление о потрясающей силе  нашей  власти.  Именно  там,
Эрминия, в Риме, на этой вершине, господствующей над лучшей и громаднейшей
частью мира, как бы  то  ни  было,  господствующей  в  силу  привычки  или
традиции, или, наконец, в силу веры, только там можно понять  все  величие
нашего дела... Интересно с этой высоты наблюдать  за  правильно  ведущейся
игрой, направляемой тысячами  людей,  и  видеть,  как  отдельные  личности
постоянно поглощаются непреложным единством нашего ордена.
   Каким  могуществом  мы  обладаем!..  Право,  я  иногда  просто  охвачен
восхищением; пугаюсь даже, подумав,  что  человек,  прежде  чем  сделаться
нашим, и думал, и действовал, и верил, как хотел, по  своей  прихоти...  А
когда он попал к нам, то через несколько месяцев  от  него  остается  одна
оболочка: и  ум,  и  развитие,  и  разум,  и  совесть,  и  свободная  воля
парализуются, засыхают, атрофируются благодаря привычке к немому страшному
послушанию  и   благодаря   выполнению   тайных   обязанностей,   которыми
умерщвляется все, что  может  остаться  свободного  и  самостоятельного  в
человеческой мысли. И тогда в эти тела, лишенные души, немые  и  холодные,
как трупы, мы  вдыхаем  дух  нашего  ордена.  И  вот  эти  трупы  начинают
двигаться, ходить, действовать, исполнять...  но  все  это  не  выходя  из
замкнутого круга,  в  который