ателей – отдельно для вина и отдельно для кушаний, так 
что отравить
их обычным способом было невозможно.
Поэтому я стал вспоминать всякие истории о тайных ядах жрецов и ядах Золотого 
дворца.
Я знал, что существует способ напоить ядом еще незрелый плод, растущий на ветке,
 так что
сорвавший и вкусивший его потом умирает. Я знал, что свитки могут нести 
медленную смерть
тому, кто открывает их, и что смертоносным может стать запах цветов, над 
которыми
потрудились жрецы. Но все это были уловки жрецов, мне неведомые, да к тому же я
подозревал, что многие из этих рассказов – просто сказки. Впрочем, как бы 
правдивы они не
были и каким бы тайным знанием я ни обладал, все равно толку от этого было бы 
мало:
приниматься за выращивание в пустыне фруктовых деревьев я не мог, а хеттские 
царевичи не
имеют обыкновения трогать свитки, оставляя это писцам, или нюхать цветы – 
хеттам
привычнее сбивать их плетками или попирать ногами.
Чем больше я размышлял о порученном мне деле, тем труднее оно мне 
представлялось;
здесь впору пришлось бы хитроумие Каптаха, но посвящать его в это я не мог, да 
к тому же он
все еще обретался в Сирии, собирая положенную дань, и не спешил возвращаться на 
родину,
потому что из-за Атонова царства почитал пока сирийский климат более здоровым 
для себя,
чем египетский. Поэтому я напрягал собственные изобретательские способности и 
востребовал
все свои лекарские знания, ибо для врача смерть – старая знакомица: своими 
снадобьями ему
так же легко залечить больного до смерти, как и вылечить. Если бы царевич 
Супатту занемог и
мне бы пришлось врачевать его недуг, то я преспокойно мог бы свести его в 
могилу своими
лекарствами, и ни один уважающий себя целитель ни словом не упрекнул бы мой 
метод
лечения, ибо исстари сословие врачевателей держится вместе и сообща хоронит 
своих
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 373
мертвецов. Увы, Супатту не был болен, а если бы и был, то скорее доверился бы 
хетту, чем
египтянину.
Я рассказываю так подробно о своих размышлениях для того, чтобы пояснить, сколь
трудную задачу поставил передо мной Хоремхеб. Но больше я не буду 
останавливаться на
этом, а скажу о том, что я сделал. В Мемфисе, в Доме Жизни, я пополнил свои 
лекарственные
запасы, и никто не удивился выписанным мною снадобьям, ибо что для простого 
человека
смертельный яд, то в руках врача становится целительным средством. После чего я 
не мешкая
отправился в Танис, а оттуда в паланкине, сопровождаемый __________свитой из 
боевых колесниц,
двинулся в глубь пустыни по одной из больших военных дорог. Именно такой способ 
я избрал
для передвижения – достойный врача и человека, привыкшего к удобствам, и 
одновременно не
вызывающий подозрений своей излишней поспешностью ни у моих сопровождающих, ни 
у
хеттов.
Сведения Хоремхеба о передвижении Супатту оказались верными: я встретил 
царевича с
его свитой в трех днях пути от Таниса возле огороженного источника. Супатту 
тоже
путешествовал на носилках, сберегая силы, и вел с собою целый караван ослов, 
навьюченных
тюками и дорогими подарками для царевны Бакетамон; его охраняли тяжелые боевые
колесницы, а легкие повозки двигались впереди, разведывая путь, потому что царь
Суппилулиума распорядился принимать меры предосторожности против всяких
неожиданностей, слишком хорошо понимая, что эта поездка не будет по сердцу 
Хоремхебу. Так
что тот ничего бы не добился, организовав, скажем, нападение на царевича 
разбойничьей
шайки: чтобы победить, Хоремхебу пришлось бы дать ей в поддержку регулярный 
колесничий
отряд, а это уже означало войну.
Но со мной и с моей скромной сви