детей – ибо вдоль всего потока от Нижнего Царства до 
Верхнего не
было селения и города, не было квартала и лачуги, где не убивались бы по мужу 
или сыну,
сражавшемуся в Сирии ради величия Египта и погибшему там.
Три года Хоремхеб вел войну в Сирии, и за эти годы я постарел больше, чем за 
всю
прожитую жизнь: волосы мои выпали, спина согнулась, а лицо стало морщинистым, 
как
сушеный плод. К тому же под глазами появились припухлости от набрякших слезных 
мешков –
слишком многому в эту пору мои глаза были свидетелями! Я стал замкнутым и
раздражительным, покрикивал на людей, а с больными разговаривал грубо, как 
обычно
разговаривают пожилые лекари, даже самые добродушные. Так что в этом я не 
отличался от
прочих, разве что повидал на своем веку больше, чем они.
А потом, на третий год, в Сирию явилась чума. Чума всегда ходит по пятам за 
войной и
является там, где скапливаются в большом количестве разлагающиеся трупы. 
Воистину вся
Сирия на третий год превратилась в разверстую гниющую могилу. Племена и целые 
народы
исчезали с лица земли, вместе с ними исчезали их языки и обычаи и забывались 
навеки. Чума
убивала тех, кого пощадила война, и в войске Хоремхеба, как и в войске хеттов 
она унесла
столько людей, что всяким военным действиям пришел конец и обе рати бежали от 
чумы кто в
горы, кто в пустыню – в те места, куда мор не дошел. Чума не делала различий 
между
вельможей и простолюдином, богачом и бедняком, она равно губила всех, и от нее 
не помогали
никакие снадобья: заразившийся окутывал голову платьем, ложился на постель и 
умирал в три
дня. А те, кто выживал, до конца своих дней носили безобразные шрамы под 
мышками и в
паху, откуда чума сочилась гноем, пока они выздоравливали.
Непостижимо своенравна была чума как в своем губительном выборе, так и в своей
милости, ибо выживали вовсе не самые крепкие и здоровые, часто именно слабые и
истощенные поправлялись, словно в их телах она не могла найти себе достаточной 
пищи.
Поэтому, пользуя чумных, я пускал им кровь, стараясь сколько мог ослабить 
больного, и не
позволял ему есть во все время выздоровления. Таким методом я вылечил очень 
много
больных, другие – и их тоже было немало – умерли у меня на руках, несмотря на 
все мои
старания, так что я не знаю, было ли мое лечение правильным. Все же мне 
приходилось что-то
делать с заболевшими, дабы они не разуверились в моем искусстве, – к больному 
не верящему в
выздоровление и искусство врача, смерть приходит куда вернее, чем к тому, кто 
верит. Мой
метод лечения чумы был тем не менее лучше иных, ибо обходился больному много 
дешевле.
Корабли перенесли чуму и в Египет, но там она погубила куда меньше народа, чем 
в
Сирии, ибо сила ее истощилась, и большинство больных не умирало, а излечивалось.
 В тот же
год с разливом чума исчезла из Египта, а зимою ушла и из Сирии, так что 
Хоремхеб мог
наконец собрать своих людей и продолжить войну. Весной он перешел с войском 
через горы на
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 359
равнину у Мегиддо и дал хеттам большое сражение, после которого хетты стали 
просить мира,
а царь Буррабуриаш в Вавилоне, видя успех Хоремхеба, настолько осмелел, что 
вспомнил о
своем союзе с Египтом. Самым дерзким образом он двинул войско на хеттов, 
вступив на
некогда митаннийскую землю, и изгнал хеттов с тучных пастбищ Нахарина. Вот 
тогда хетты и
предложили Хоремхебу мир – когда поняли, что утратили власть над разоренной 
Сирией: они
были опытными воинами и бережливыми хозяевами и не желали ради пустой славы 
подвергать
опасности боевые колесницы, необходимые им для усмирения Вавилонии.
Хоремхеб ликовал, получив мир, – его войско сильно поредело, а Египет был 
истощен.
Ему не терпелось как м