а возничих египетские копейщики стащили с 
повозок и
умертвили. Наконец хеттские военачальники велели затрубить в трубы, созывая 
весь отряд,
чтобы вернуться на равнину и перестроиться там в боевые порядки. Однако, 
двинувшись
обратно той же дорогой, какой они пришли, хетты не узнали ее: их лошади увязали 
в веревках и
ловушках, а тяжелые колесницы опрокидывались, наезжая на каменные глыбы, так 
что в конце
концов им пришлось спрыгнуть с повозок и сражаться пешими. Они были отважные и 
опытные
воины и побили много египтян, но у них не было навыка пешего боя, ибо они 
всегда сражались
на возвышении, с колесниц. И поэтому люди Хоремхеба одолели их, хотя битва 
продолжалась
до самых сумерек.
Предвечерний ветер пустыни разогнал тучи пыли и открыл взору поле боя и картину
ужасного поражения хеттов. Они потеряли большую часть тяжелых колесниц, притом 
многие
из них с лошадьми и всем снаряжением перешли в руки Хоремхеба. И все же воины 
Хоремхеба,
обессилевшие, но еще охваченные бранным пылом, возбужденные видом ран и запахом 
крови,
ужаснулись своим потерям: тела египтян устилали долину куда обильнее, чем тела 
хеттов.
Оставшиеся в живых со страхом говорили друг другу:
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 344
– Это ужасный день! Как хорошо, что мы не видели ничего во время драки – если б 
мы
увидали эти тьмы хеттов и число наших погибших, сердца забились бы у нас в 
горле и мы не
смогли бы сражаться так, как сражались – как львы!
Зато уцелевшие хетты, все еще бившиеся под прикрытием повозок и павших лошадей,
увидев меру своего поражения, разразились рыданиями и вскричали:
– Наши тяжелые боевые колесницы, цвет и гордость нашего войска! Они пропали! 
Небеса
и земля – все предали нас. Никогда этой пустыне не быть благословенной землей, 
всегда она
будет прибежищем злых духов! Напрасно мы стали бы биться дальше, мы складываем 
наше
оружие.
И они вонзили в землю копья и бросили всякое оружие и подняли руки над головами.

Хоремхеб велел связать их веревками как пленных, и все нильские крысы и 
навозники
подходили к ним, дивясь на них, дотрагивались до их ран, отрывали блестящие 
изображения
крылатых дисков и секир с их одежды и шлемов.
И среди всего этого ужаса и неразберихи прохаживался Хоремхеб, переходя от 
одной
кучки людей к другой, понося их на чем свет стоит, любовно оглаживая кого-то 
своей золотой
плеткой и обращаясь по имени к тем, кто особо отличился в сражении. Он называл 
их своими
детьми и милыми навозниками. Он велел раздать вино и пиво и разрешил поживиться 
за счет
погибших – как хеттов, так и египтян, чтобы люди порадовались еще и добыче. Но 
самой
драгоценной его добычей были тяжелые колесницы и уцелевшие здоровые лошади, 
которые
бушевали и бешено лягались до тех пор, пока им не задали вдоволь корма и воды, 
а умелые в
обращении с лошадьми люди Хоремхеба не поговорили с ними ласково и не склонили 
их на
египетскую службу. Лошадь ведь мудрое, хоть и боязливое животное и понимает 
человеческий
язык. Разумеется, они согласились служить Хоремхебу, раз их сытно накормили и 
напоили. Но
как они смогли понять египетскую речь, слыша до тех пор только 
нечленораздельное лопотание
хеттов, этого я понять не могу. Люди Хоремхеба, однако, уверили меня, что они 
понимают все,
что им говорят, и мне пришлось поверить в это, видя этих огромных диких тварей, 
покорно
стоявших перед египтянами и позволявших снимать с их потных спин тяжелые и 
жаркие
шерстяные попоны.
Той же ночью Хоремхеб послал гонцов на оба фланга к разбойникам пустыни и в 
вольные
отряды, призывая всех смельчаков