ти смельчаки только на фиванских улицах 
горазды дырявить
друг другу головы, а большой-то кучей они аж на прохожего могут навалиться и 
перерезать ему
горло из-за кошелька. Но в пустыне это овцы, которые под твоим водительством 
смиренно
тащатся на убой, однако в следующее мгновение они разбегутся кто куда. Вот 
почему я лечу
этих несчастных – ради себя, в надежде, что из-за какой-то невероятной удачи и 
благодаря их
стойкости мы сумеем выжить. Но все же самым для тебя мудрым было бы выбрать
быстроногих лошадей и подняться на легкую колесницу, прихватив и меня, так что, 
может
быть, нам бы повезло и мы бы добрались живыми до Нижнего Царства, а там ты 
собрал бы
свежее и лучшее войско.
Хоремхеб потер ладонью нос и, хитро глянув на меня, сказал:
– Совет твой мудр, Синухе, и, конечно, я воспользовался бы им, если бы сам был 
столь же
мудр. Но я люблю своих головорезов и не могу их бросить в пустыне умирать, хотя 
мне одному
было бы легко спастись, плюнуть на водяные склады и затеять войну на будущий 
год. Почему я
не бегу, этого я сам, по правде говоря, не знаю, хотя на моем месте так 
поступил бы любой
здравомыслящий человек. Я ведь мог бы потом воздвигнуть памятные обелиски этим
несчастным, выбить их имена на камне и оставить о них вечную память. Но я всего 
этого не
сделаю. И поэтому у нас нет другого выхода, как победить хеттов в этой пустыне. 
Вот так
просто обстоит дело, Синухе. Мы победим хеттов, потому что у нас нет другого 
выхода, и,
быть может, я поступил наимудрейшим образом, притащив сюда войско, – здесь 
бежать некуда
и всем придется сражаться не на жизнь, а на смерть, хотят они этого или нет. А 
теперь я,
пожалуй, пойду и сосну в своей повозке, но прежде выпью вина, чтобы утром 
встать
похмельным – я тогда бываю очень сердит и воюю лучше, чем на трезвую голову.
Он пошел к повозкам, взял жбан с вином и запрокинул его, так что в ночной 
тишине я
услышал бульканье, но потом издалека снова донесся треск колесниц, суматошные 
крики
египтян и возня перед линией укреплений. Люди Хоремхеба с завистью смотрели на 
него, и он
стал угощать вином каждого, кто был рядом, и давал им пить из того же кувшина, 
из которого
пил сам. Потчуя их, он ворчал:
– У вас у каждого брюхо что прорва, вы сейчас вылакаете все вино, а я так и не 
смогу как
следует напиться. И смотрите – своими мордами вы вымазали мой кувшин!
И он хлопал их по плечам, называл каждого по имени, вспоминал их дела под 
стенами
Газы, где они будто бы запутались в своих вожжах, так что их собственные лошади 
брыкали их.
Вот так прошла ночь и как бледный призрак наступило серое утро: стаи грифов 
принесли
из пустыни запах смерти. На земле перед укреплениями валялись лошади и 
опрокинутые
повозки, грифы выклевывали глаза выпавшим из повозок хеттским возничим. На 
рассвете
Хоремхеб велел затрубить в трубы, собрал войско у подножия скалы и обратился к 
нему.
2
Пока хетты забрасывали свои костры песком, запрягали лошадей и затачивали 
оружие,
Хоремхеб, взобравшись на выщербленный уступ, обратился к своему войску, 
пережевывая в то
же время сухой хлеб и закусывая луком, зажатым в горсти. Он говорил:
– Вот взгляните перед собой и подивитесь чуду чудному: воистину Амон отдал 
хеттов в
наши руки и сегодня мы совершим великие дела. Видите – пешее войско хеттов не 
успело
прийти на место, оно задержалось на окраине пустыни из-за нехватки воды, и 
боевым
колесницам одним придется прокладывать путь и овладевать запасами воды, если 
они хотят
идти дальше на Египет. Но их лошади уже страдают от жажды, и фуража у них тоже
недостаточно, поскольку я сжег все их склады, а глиняные сосуды, в которых была 
вода,
сокрушил вдребезги – отсюда и до