аон не может отвечать за вольные шайки и их разбой. 
Потому что
чихать они хотели на фараоновы таблички и не сложат оружия все равно! Об этом я
позабочусь! Но тебе говорить этого не следует, ты скажешь Азиру, что все они 
безобидные и
горемычные создания, ослепленные своими бедами, но с наступлением согласия они, 
конечно,
не преминут обменять свои копья на пастушьи посохи. Только Газу уступать не 
смей, иначе
освежую собственными руками! Слишком много я ради нее претерпел – столько 
золота
ухлопал в песок, столькими людьми пожертвовал – лучшими лазутчиками! – чтобы 
только
открыть ее ворота для Египта…
Я провел в Мемфисе несколько дней, обсуждая с Хоремхебом условия мирного
соглашения и препираясь с ним по поводу каждого пункта. Встречался с 
посольствами Крита и
Вавилонии, с убежавшими из своей страны митаннийскими вельможами. Из бесед с 
ними я
смог составить себе картину происшедшего и преисполнился чувством собственной
значительности и причастности к великому – впервые я сознавал себя вершителем и
участником большой игры, где на кон поставлены судьбы людей и царств.
Хоремхеб был прав: в нынешний момент мир был большим благом для Азиру, нежели 
для
Египта, но, судя по последним событиям, трудно было представить, что он будет
сколько-нибудь прочным, а не окажется просто передышкой. Ибо, утвердив свое 
положенние в
Сирии, Азиру опять повернет против Египта. А Сирия – ключ ко всему миру, и 
Египет ради
своей безопасности не сможет допустить, чтобы она оставалась неверной или 
враждебной, или
сделалась союзом княжеств, за золото склоняемых на любую сторону, или, наконец, 
подпавшей
под власть хеттов после их завоевания Митанни. Будущее зависело от направления, 
в котором
двинутся хетты после утверждения своего владычества в Митанни, – пойдут они в 
Вавилонию
или через Сирию направятся в Египет. Разум подсказывал, что они выберут то 
направление, где
их может ожидать меньшее сопротивление. И вот Вавилония уже укрепляла свои 
рубежи, а
Египет лежал уязвимый и безоружный. Спору нет, царство Хатти было малоприятным
союзником для любого, но, приобретая такого союзника, Азиру чувстововал за 
спиной могучую
руку, а заключая союз с Египтом против хеттов, он мог ожидать только гибели – 
во всяком
случае, пока на высоком египетском троне сидел фараон Эхнатон, ибо ничего кроме 
песка, за
спиной Азиру не было бы.
Вот что открылось мне в Мемфисе, и мое новое холодное понимание отодвинуло и
сделало несущественными воображаемые ужасы войны: я больше не вспоминал о чаде 
горящих
городов и человеческих черепах, белевших на местах сражений, не думал о 
беженцах,
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 267
выпрашивающих куски хлеба на улицах Мемфиса, я стал безучастен к митаннийским
вельможам, торгующим своими украшениями и драгоценными камнями, чтобы пить вино 
и
перебирать изящными пальцами жирную землю Нахарина, которую они привезли с 
собой в
полотняных узелках. Хоремхеб сказал, что я могу встретить Азиру где-то между 
Танисом и
Газой, где его боевые колесницы воюют против вольных отрядов. Он рассказал мне 
о
положении в Смирне, перечислив сожженные во время осады дома и имена вельмож,
перебитых бунтовщиками, и я не мог не дивиться его осведомленности. Затем 
поведал о своих
лазутчиках, пробиравшихся в сирийские города и следовавших за отрядами Азиру 
под видом
мечеглотателей, фокусников, гадателей, продавцов пива и работорговцев. Впрочем, 
заметил он,
лазутчики Азиру, в свою очередь, проникают в Египет до самого Мемфиса и 
увязываются за
вольными отрядами и гарнизонами застав, прикидываясь трюкачами, разносчиками 
пива и
скупщиками военной добычи. Девам-служительницам Астарты Азиру тоже приплачивает 
за
шпионство, и они могли бы быть поистине вредоносны, поскольку выманивают важные
сведения у пьяных египетских военачальников, но, по счастью, они не достаточно 
разбираются
в тонкостях военног