Я оделся в царский лен и последовал за Хоремхебом. Но на судне, помахивая своей
золотой плетью, Хоремхеб сказал:
– Пока я не забыл, хочу тебя предупредить, чтобы ты не впутывал впредь моих 
воинов в
свои дела с женщинами, среди высокородных стоит большой шум, говорят, что 
прошлой ночью
ты похитил какую-то женщину из ее дома. У нее много богатых любовников, которые 
орут,
словно весенние коты, – фу ты, дерьмо, как эта плетка воняет! – да, так они 
ищут свою
красавицу, но мои воины молчат, поэтому держи ее подальше и развлекайся с ней, 
сколько
хочешь. А ведь я не поверил бы, что ты способен на такие подвиги из-за женщины. 
Но большие
рыбы мечут икру в глубоких водах, видно, мои воины были правы, назвав тебя за 
твою отвагу в
разгар битвы Сыном дикого мула.
Во дворце я впервые увидел новые женские наряды, о которых так много говорили в
городе, и утверждаю, что, несмотря на свою необычность, они были красивы и не 
требовали от
мужчин большого воображения. Я заметил также, что женщины стали красить веки в 
цвет
зеленого малахита, а щеки и губы – в кирпичный цвет, это делало их похожими на 
картинки, в
чем они, очевидно, нуждались, так как после целой праздничой ночи, проведенной 
на улицах
Фив, двигались вяло и с трудом скрывали зевоту, а многие из них так опьянели, 
что ноги у них
подкашивались, и они с удовольствием подпирали стены или опирались на длинные 
палки
мужчин.
Хоремхеб повел меня в комнату фараона, и вот я вновь его увидел. За время моего
отсутствия от возмужал, его страстное лицо стало еще бледнее, глаза опухли от 
недосыпания.
На нем не было никаких украшений, он был облачен в простую белую одежду из 
тончайшего
царского льна, не скрывающую угловатой женственности его длинного хилого тела.
– Синухе, врачеватель, Тот, который одинок, я помню тебя, – сказал он мне, и я 
понял, что
его можно либо ненавидеть, либо любить, оставаться равнодушным к нему 
невозможно. – Меня
мучают головные боли, они не дают мне спать по ночам – едва только что-нибудь 
случается
против моей воли, как начинается страшная боль, а лекари не могут мне помочь, – 
сказал он,
тронув рукой свой лоб, – они умеют унять ее только пьянящими снадобьями, 
которых я не
хочу, ведь, чтобы служить своему богу, я должен иметь ясную как вода голову, к 
тому же мне
надоели лекари проклятого Амона. Хоремхеб, Сын сокола, рассказывал мне о твоем 
искусстве,
Синухе. Может быть, ты сумел бы мне помочь. Ты веришь в Атона?
Это был для меня трудный вопрос, и я тщательно взвесил свои слова, прежде чем 
ответил
фараону:
– Если он – нечто, таящееся во мне, и нечто за пределами моих знаний, нечто 
большее,
чем все, что может знать человек, то я верю в него. Иначе я не могу его постичь.

Лицо его вспыхнуло, он пришел в возбуждение и сказал с волнением:
– Ты говоришь об Атоне лучше, чем мои ученики, его воистину можно познать 
только
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 204
сердцем, но никак не разумом. Я один понимаю его разумом, ибо я – сын его и в 
своих
видениях смотрю ему прямо в лицо, хотя он безлик. Нет иного бога, кроме Атона, 
боги же,
изваянные людьми, – ложные боги… Все они – лишь тени перед Атоном, я сверг 
Амона, чтобы
его тень не затмевала свет в сердцах моего народа. Если хочешь, Синухе, я дам 
тебе крест –
символ жизни.
Я отвечал ему:
– Прошлой ночью я видел, как из-за твоего креста человека до смерти забили 
камнями, а
женщины прыгали вокруг него, славя имя Атона. Я видел также, как женщины, 
восхваляя
Атона, отдавались неграм.
Лицо фараона помрачнело, лоб перерезали морщины, костлявые скулы покраснели и
выдались еще сильнее. Жалуясь на