й, которую Мути с утра до вечера ему 
предлагала, ибо,
подобно многим женщинам, она очень привязалась к Хоремхебу и уважала его больше,
 чем
меня – хотя и ученого, но слабого, лишенного мускулов человека. И Хоремхеб 
сказал:
– Плевал я и на Амона и на Атона, но они доведут до того, что мои воины совсем 
одичают
и озвереют, так что мне придется высечь немало спин и отрубить немало голов, 
прежде чем я
сумею их снова образумить. Это большая беда, ведь я знаю многих из них даже по 
имени,
помню их заслуги и понимаю, что если держать их в узде, они могут быть хорошими 
воинами.
Каптах богател день ото дня, и лицо его все больше лоснилось, он не уходил из
«Крокодильего хвоста» даже на ночь, поскольку младшие офицеры из сарданов, не 
спрашивая о
цене, платили за напиток золотом или награбленным добром, так что задние 
комнаты кабачка
наполнились доверху драгоценностями, шкатулками и коврами. Само это заведение 
никто не
притеснял, грабители обходили его стороной, так как оно охранялось воинами 
Хоремхеба,
которых Каптах поил с утра до вечера, благодаря чему они несли свою службу 
добросовестно,
призывая на помощь богов и благословляя хозяина. На дверях кабачка для 
устрашения и
предупреждения бесчинствующих они повесили даже голову пойманного на улице 
грабителя.
На третий день беспорядков мои снадобья кончились, купить их стало невозможно 
даже
за золото, и я был бессилен исцелять болезни, распространяемые в кварталах 
бедняков
гниющей водой и разлагающимися трупами. К тому же я устал, сердце мое было 
подобно ране
в груди, и глаза от недосыпания стали красными. Мне все надоело – и бедняки, и 
раны, и Атон,
и я отправился в «Крокодилий хвост» и напился там смешанных вин, пока не уснул, 
а наутро
Мерит разбудила меня – оказывается, я спал рядом с ней на ее циновке. Мне стало 
очень
стыдно, и я сказал ей:
– Жизнь подобна холодной ночи, но это прекрасно, когда двое одиноких греют друг 
друга
в стужу, хотя их руки и глаза друг другу лгут.
Она сонно зевнула и сказала:
– Почем ты знаешь, лгут ли мои глаза и руки? Но мне надоело бить по рукам 
воинов и
отбиваться от них, а у тебя под боком единственное надежное место в этом городе,
 где меня
никто не тронет. Почему это так – я не ведаю, и мне обидно, что ты даже не 
взглянул на мой
живот, в котором нет никакого изъяна, – ведь меня называют красивой женщиной.
Я пил пиво, которое она принесла, чтобы разогнать мое похмелье, и ничего не 
нашелся ей
ответить. Она смотрела в мои глаза смеющимися карими глазами, хотя на дне их 
оставалась
печаль. И она спросила:
– Не могу ли я помочь тебе, Синухе? Я знаю, что в этом городе есть женщина, 
которая
много тебе должна. Теперь все стоит вверх дном и многим приходится возвращать 
старые
долги. Может быть, и тебе стало бы лучше, если бы ты получил то, что тебе 
задолжали, и не
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 199
подозревал в каждой женщине пустыню, способную тебя испепелить?
Я уверил Мерит, что не считаю ее пустыней, но все-таки ушел от нее – ведь я был 
всего
лишь человек, а сердце мое в эти дни онемело от крови и ран, я хлебнул такого 
угара
ненависти, что боялся себя самого. Поэтому слова ее начали тлеть и разгораться 
во мне как
пламя, я вспомнил храм кошачьей богини и дом по соседству с ним, и хотя время, 
словно песок,
уже покрыло мои воспоминания, в эти дни фиванского ужаса из могил поднялись все 
умершие,
и я вспомнил своего ласкового отца Сенмута и добрую мать Кипу, а думая о них, 
почувствовал
во рту вкус крови, ведь я знал, что в эти дни в Фивах нет ни одного 
высокородного и богатого
человека, который был бы вполне