воле свидетелей. Чувственное содержание не достоверно в себе самом, потому что 
оно есть пе благодаря духу как таковому, потому что оно имеет другую почву, не 
положено посредством понятия. Полагают, что путем сравнения всех свидетельств и 
обстоятельств будет обнаружено основание или что нужно найти основания для 
решения в пользу того или другого; однако весь этот способ удовлетворения и 
чувственное содержание как таковое должны быть отстранены, когда речь идет о 
потребности духа. То, что должно быть истиной для духа, во что должен он верить,
— ото не должно быть чувственной верой; то, что истинно для духа, есть нечто 
такое, для чего чувственное явление не имеет важного значения. Поскольку дух 
начинает с чувственного и приходит к тому, что достойно его, постольку его 
отношение к чувственному в то же время является отрицательным. Это основное 
определение. 
   308 
   Однако остается все же любопытство и любознательность: как все-таки понимать,
 объяснять, постигать чудеса, а именно постигать в том смысле, что они вовсе не 
чудеса, а скорее природные явления? Но такое любопытство предполагает сомнение 
и неверие ж желает найти правдоподобную поддержку, чтобы при этом была спасена 
моральная добродетель и правдивость причастных лиц; затем допускают, что это — 
неумышленное заблуждение, то есть что не было обмана, и по крайней мере 
настолько справедливы и благонамеренны, что считают Христа и его друзей 
честными людьми. Проще всего было бы вообще совершенно отвергнуть чудеса. Если 
в чудеса не верят, находя их противными разуму, то не помогут никакие 
доказательства. Они должны основываться на чувственном восприятии, но в 
человеке непреодолимо убеждение, что всё имеющее лишь такого рода удостоверение 
не может иметь значения истины. Ибо здесь доказательства суть не что иное, как 
возможности и вероятности, то есть лишь субъективные, конечные основания. 
   Или же нужно дать совет: пусть у тебя не будет сомнений, и тем самым они 
будут разрешены! Но я должен иметь их, я не могу их устранить, и необходимость 
дать на них ответ основана на необходимости иметь их. Рефлексия превращает эти 
требования в абсолютные, она останавливается на этих конечных основаниях; но в 
благочестии, в истинной вере эти конечные основания, конечный рассудок уже 
давно устранены. Такое любопытство уже исходит из неверия; вера же основана на 
свидетельстве духа не о чудесах, а об абсолютной истине, о вечной идее, 
следовательно, об истинном содержании, и с этой точки зрения чудеса 
представляют интерес незначительный. Они могут в такой же море быть приведены, 
между прочим, с назидательной целью в качестве субъективных оснований, как и 
оставлены в стороне. К этому прибавляется и то, что чудеса, когда они выступают 
в качестве свидетельства, сами должны быть удостоверены. Но то, что должно быть 
удостоверено посредством них, есть идея, которая в них не нуждается ж потому не 
нуждается и в том, чтобы удостоверить их. 
   Однако нужно заметить еще следующее: чудеса вообще суть следствие власти 
духа над природной связью, вторжение в ход и в вечные законы природы. Однако 
таким чудом, таким абсолютным вторжением является дух вообще. Уже жизнь 
вторгается в эти так называемые 
   309 
   вечные законы природы, например она уничтожает вечные законы механики и 
химии. Еще больше воздействует на жизнь сила духа или его бессилие. Страх может 
повести за собой смерть, горе — болезнь, и точно так же во все времена 
бесконечная вера и доверие делали калеку ходящим, глухого — слышащим и т. д. В 
основе современного неверия во власть духа над природой лежит суеверие, ложная 
вера в так называемую силу природы и в ее самостоятельность по отношению к духу.
 
   Удостоверение с помощью чудес есть, однако, лишь первый, случайный образ 
веры. Подлинная вера покоится в духе истины. То доказательство касается еще 
отношения к чувственному, непосредственному присутствию; подлинная же вера 
духовка, и в духе истина имеет своим основанием идею, и, поскольку последняя 
вместо с тем связана в представлении с временным, конечным образом этого 
индивидуума, она может выступить как реализованная в этом индивидууме только 
после его смерти и после его исторжения из временности, когда протекание 
события само уже завершено в духовную целостность, то есть вера в Иисуса сама 
уже предполагает то, что она не имеет перед собой чувственного явления как 
такового, чувственное восприятие которого обычно и составляет удостоверение. 
   То же самое происходит во всяком познании, поскольку оно направлено на 
всеобщее. Законы неба, как известно, открыл Кеплер. Они выступают для нас 
двояким образом, суть всеобщее. Начинали с отдельных случаев, сводили некоторые 
движения к законам, но это только отдельные случаи. Можно было бы предположить, 
что есть в миллион раз больше случаев, что существуют тела, которые падают не 
так; даже применительно к небесным телам нет, таким образом, всеобщего закона. 
Итак, эти законы стали известны благодаря индукции; но интерес духа состоит в 
том, чтобы такой закон был истинен в себе и для себя, то есть чтобы разум имел 
в нем свое подобие; тогда он познает его как в себе и для себя истшшлгя. И 
напротив, чувственное познание в этом случае отступает на задний план; оно, 
правда, является начальным, исходным пунктом, который должен быть с 
благодарностью признан, но такого рода закон теперь существует для себя самого. 
Таким образом, его удостоверение есть нечто другое — это понятие, и чувственное 
существова- 
   310 
   ние снижается теперь до сновидения земной жизни, над которой пребывает более 
высокая область с собственным устойчивым содержанием. 
   Такое же отношение имеет место при доказательствах бытия бога, которые