том, что ничто не происходит без достаточно определенной а priori причины, в
которой, стало быть, содержится абсолютная  спонтанность;  другими  словами,
допущение,   противоположное   тезису,   противоречиво   потому,   что   оно
противоречит тезису.
   Для доказательства антитезиса предлагается сделать  следующее  допущение:
существует свобода как особый вид причинности - свобода безусловно  начинать
некоторое состояние, а стало быть, и ряд следствий его.  Но  так  как  такое
начало  предполагает  состояние,  не  имеющее  никакой  причинной  связи   с
предшествующим состоянием той же самой причины, то оно  противоречит  закону
причинности, только согласно которому и возможно  единство  опыта  и  вообще
опыт;  другими  словами,  допущение  свободы,   противоречащее   антитезису,
невозможно потому, что оно противоречит антитезису.
   По  существу  та  же  самая  антиномия  встречается  снова   в   "Критике
телеологической   способности   суждения"   как   противоположность   [между
утверждением], что "всякое возникновение материальных вещей возможно  только
по механическим законам",  и  утверждением,  что  "некоторые  порождения  их
невозможны по таким законам". - Кантово разрешение этой антиномии таково  же
как общее разрешение  [им]  прочих  антиномий;  а  именно,  разум  не  может
доказать ни того, ни  другого  положения,  так  как  у  нас  не  может  быть
априорного определяющего принципа относительно возможности вещей  только  по
эмпирическим  законам  природы;  далее,  оба   положения   следует   поэтому
рассматривать не как объективные положения, а как субъективные максимы: я, с
одной стороны, должен всегда размышлять о  всех  событиях  природы  согласно
принципу одного лишь механизма природы, но это не мешает  мне  в  подходящих
случаях исследовать некоторые формы природы по другой максиме, а  именно  по
принципу конечных причин, - как будто эти  две  максимы  (они,  впрочем,  по
мнению Канта, необходимы  только  для  человеческого  разума)  не  столь  же
противоположны друг другу, как указанные выше  положения.  -  Как  уже  было
отмечено, [Кант], придерживаясь полностью этой точки  зрения,  не  исследует
того, чего единственно и требует философский интерес, а именно какой из этих
двух принципов истинен сам по  себе.  Для  этой  точки  зрения  нет  никакой
разницы, рассматриваются ли принципы  как  объективные  (это  значит  здесь:
внешне  существующие   определения   природы)   или   только   как   максимы
субъективного  познания.  Скорее  это  -  субъективное,  т.  е.   случайное,
познание, применяющее ту или другую максиму в  подходящих  случаях,  т.е.  в
зависимости от  того,  какую  из  них  оно  находит  подобающей  для  данных
объектов, вообще же оно не спрашивает об истинности самих этих определений -
суть ли они оба определения объектов или определения познания.
   Поэтому,   как   бы   неудовлетворителен   ни   был   кантовский   анализ
телеологического принципа с точки зрения существа  дела,  во  всяком  случае
достойно внимания то, какое место Кант отводит  этому  принципу.  Приписывая
его рефлектирующей силе суждения Кант  делает  его  связующим  звеном  между
всеобщностью разума  и  единичностью  созерцания.  Далее  он  различает  эту
рефлектирующую  силу  суждения  от  определяющей,  которая   лишь   подводит
особенное под  всеобщее.  Такое  всеобщее,  под  которое  только  подводится
[единичность], есть нечто абстрактное, становящееся конкретным лишь в чем-то
ином, в особенном. Напротив, цель есть конкретное всеобщее, имеющее в  самом
себе момент особенности и внешности; оно поэтому деятельно и есть побуждение
отталкивать себя от самого себя. Понятие как цель есть, конечно, объективное
суждение, в котором одним определением служит субъект, а  именно  конкретное
понятие, как определенное само через себя, а другим определением - не только
предикат, но  и  внешняя  объективность.  Однако  отсюда  не  вытекает,  что
отношение цели есть рефлектирующий акт суждения (reflektierendes  Urteilen),
который рассматривает внешние объекты лишь  с  точки  зрения  единства,  как
будто  какой-то  рассудок  дал  это  отношение  для   нашей   познавательной
способности; нет, это отношение есть в  себе  и  для  себя  сущее  истинное,
которое судит  объективно  и  абсолютно  определяет  внешнюю  объективность.
Отношение  цели  есть  в  силу  этого  нечто  большее,  чем  суждение,   оно
умозаключение самостоятельного,  свободного  понятия,  связывающего  себя  с
самим собой через объективность.
   Цель оказалась третьим по отношению к механизму и химизму; она их истина.
Находясь еще внутри сферы объективности  или  непосредственности  тотального
понятия, она  еще  испытывает  воздействие  внешнего,  как  такового,  и  ей
противостоит объективный мир, с которым она соотносится. С этой стороны  при
отношении  цели  (которое  есть  внешнее  отношение)   все   еще   выступает
механическая причинность, к которой в общем следует причислить и химизм,  но
выступает как подчиненная этому отношению, как  сама  по  себе  снятая.  При
ближайшем  рассмотрении  этого  отношения  оказывается,  что   механическому
объекту как непосредственной тотальности безразлично, быть определяемым  или
чем-то  определяющим.  Эта  внешняя  определенность  теперь   развилась   до
самоопределения и тем самым положено понятие, в объекте лишь внутреннее или,
что то же самое, лишь внешнее; цель и есть  прежде  всего  именно  само  это
внешнее для механического объекта понятие. Таким же образом  и  для  химизма
цель есть то самоопределяющее, которое возвращает к единству понятия внешнюю
определяемость, обусловливающую химизм. - Отсюда  явствует,  какова  природа
подчинения обеих предыдущих форм объективного процесса; то иное, что  в  них
выступало в виде прогресса в бесконечность, есть понятие, положенное вначале
как внешнее для них; оно и есть цель; не только понятие есть их  субстанция,
но  и  внешность  есть  существенный  для  них   момент,   составляющий   их
определенность. Таким образом, механическая или химическая  техника,  будучи